романса Рахманинова является одной из вершин ее камерного исполнительства. В тексте Як. Полонского, ничем особенно не примечательном, в декламационной структуре музыки певица нашла тонкую поэзию человеческих отношений, в обыденном, казалось бы, факте помогла слушателям увидеть трагедию одиночества, несвершившегося счастья, боль и горечь погибшей любви... Для того чтобы объяснить словами всю объемность, всю многогранность содержания, которое обретает рахманиновская миниатюра в исполнении Катульской, надо быть поэтом. По какой-то косвенной ассоциации мне вспоминается чеховская «Дама с собачкой».

Катульская в высшей степени обладала мастерством раскрывать «смысл произносимых слов» и «вызвавшие их чувства» (Шаляпин) в глубоком слиянии их с музыкой. Певица никогда не приносила музыку в жертву преувеличенной выразительности, никогда не нарушала ритм, не разрывала музыкальную форму ради какого-нибудь внешнего эффекта. В этом — высокий академизм ее искусства. В самой музыке она искала выразительность, материал для создания живого образа, обогащая его своей художественной фантазией.

Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с ее записями. Их много — более 200, и они очень разнообразны — от русских песен до романсов Форе, Дюпарка, Массне. Но как ни странно, при огромной любви нашего народа к пению — лучшие записи Катульской (да и только ли ее?), в том числе и относящиеся к началу пятидесятых годов, почему-то до сих пор не перенесены с магнитной ленты на пластинки. Не передаются они и по радио. (Елена Климентьевна не раз об этом горевала.) И получается так, что мы сами себя обкрадываем, оказываясь «Иванами, не помнящими родства», забывая о высоких традициях русского вокального искусства, которые живут в творчестве наших лучших мастеров. А как важно широко пропагандировать записи крупнейших советских вокалистов именно сейчас, когда репертуар многих певцов сузился до одного только «старинного романса», а вкусы отдельных исполнителей иной раз снижаются до пошлости...

Кстати говоря, Елена Климентьевна тоже очень любила русский старинный романс и песню. Но как она их пела! При всей гибкой подвижности, техническом изяществе, каким обладал ее голос, ему была присуща и особая компактность грудных нот, довольно редких у сопрано, но которые придают тембру особую теплоту, как говорят, «берут за душу». (Эта особенность, словно по наследству, перешла от Катульской к ее ученице Тамаре Милашкиной, обладающей выдающимся по теплоте и красоте тембра голосом.) На основе простых песенных мелодий, бытовых танцевальных ритмов певица создавала неповторимые, психологически яркие портреты, пленяя реализмом интонаций живой человеческой речи, искренних чувств.

При всем том, что Елена Климентьевна пела самую различную по настроению музыку, ее пение всегда наполняла какая-то внутренняя энергия чувства. И лишь только она выходила на эстраду, в зале мгновенно ощущался подъем, воцарялась торжественная праздничность — верный спутник подлинного искусства. Именно в связи с этим особенно запомнился концерт в ВТО в 1943 году, когда Елена Климентьевна отмечала 35-летие своей творческой деятельности. В ее пении было столько свежести и эмоциональной щедрости, что под конец весь зал встал и устроил юбилярше бурную овацию. А слушатели-то были какие! Как сейчас, вижу стоящих в первых рядах А. В. Нежданову, Е. А. Степанову, Н. С. Голованова, В. И. Качалова, С. И. Мигая, М. Ф. Ленина, с восторгом аплодирующих Катульской, которая заразила всех своим душевным подъемом, своим поразительным, сверкающим артистизмом.

Об этом мне вспомнилось в грустный вечер 23 ноября прошлого года, когда осиротевшие ученики Елены Климентьевны рассказывали друг другу о различных замечаниях, которые делала им на уроках их педагог.

— Однажды я пришла в класс, — сказала одна, — поздоровалась, а Елена Климентьевна посмотрела на меня и укоризненно покачала головой:

— Нет, так приходить на урок нельзя. А ну-ка, войди еще раз. Я вышла из класса, сосредоточилась, внутренне подтянулась и, снова войдя, звонко и радостно отчеканила:

— Здравствуйте, Елена Климентьевна!

— Ну вот, теперь хорошо, — улыбнулась она и, добро глядя на меня, заметила: — ведь мы же будем заниматься пением, а оно не терпит вялости, будничного, бескрылого настроения. Искусство — всегда радость!

Как эти слова живо напомнили мне Елену Климентьевну! Творческий труд всегда был для нее радостью, и она терпеливо и настойчиво воспитывала такое же отношение к нему и в своих учениках.

Общение ее с музыкой по существу не прерывалось никогда. На пюпитре рояля постоянно менялась толстая пачка нот. Елена Климентьевна была в курсе всей выходящей в свет новой вокальной литературы (о классике нечего и говорить) и знала ее не понаслышке. Многие ро-

_________

не только чувствуешь, но словно и видишь. Так они реальны и волнующи...» — писала Катульской одна из радиослушательниц.

мансы Мясковского, Шапорина, Ан. Александрова, Кочурова, Свиридова, Ракова и других советских авторов пела сама, умела увлечь ими и студентов, внушить им любовь к этой музыке, направить их мысль на преодоления трудностей современного вокального языка. Было интересно наблюдать, как при этом совершенствовалась, оттачивалась и ее мысль, все глубже проникая в тайны вокального мастерства. С особой ясностью я поняла силу аналитического ума Катульской в последние годы, после ее работы с Милашкиной и Масленниковым над партиями Наташи Ростовой и Анатоля Курагина в опере «Война и мир», готовившейся в Большом театре. Елена Климентьевна словно заново постигала для себя закономерности вокальной мелодики Прокофьева, не столько художественные, которые ей были всегда близки, сколько методологические.

И когда спустя некоторое время зашел разговор о мнимой «невокальности» Прокофьева, Елена Климентьевна убежденно сказала:

— Прокофьев абсолютно вокален. Только надо уметь подобрать «ключик» к исполнению его музыки, нужно точно знать, как спеть то или другое место, которое кажется поначалу трудным. И тут же напела сложную фразу (в которой, помнится, был малоподготовленный скачок на септиму вверх), подробно объяснив, какой при этом процесс совершается в вокальном аппарате певца. Сейчас я очень раскаиваюсь, что не записывала беседы с Еленой Климентьевной, надеясь на то, что как-нибудь вместе с нею зафиксирую ее размышления о музыке и вокальном мастерстве.

Ясный, проницательный ум певицы был постоянно в движении, в целеустремленных поисках решения задач, которые каждодневно ставила перед ней педагогическая практика. Даже собираясь в больницу, за три месяца до кончины, Елена Климентьевна захватила тетрадку, куда она, видимо, заносила свои мысли о вокальном искусстве.

Елена Климентьевна оставила ряд интересных методических работ. И все же она всегда была больше творцом, чем методистом. Она не только учила, она делала значительно больше — зажигала искры вдохновения в душах молодых певцов, внушала им стремление всегда идти вперед, осваивать новые, еще неизведанные пласты искусства, создавать новые образы. Она лепила из них художников. Вот почему лучшие из ее воспитанников поражают великолепным профессионализмом, в котором больше творчества, чем ремесла, работоспособностью и внутренней дисциплиной, воодушевленностью и горячим артистическим темпераментом. Искусство Катульской живет теперь в них. И это должно быть для них и радостно, и ответственно.

А. Масленников

Дорогой человек

Мне вспоминается зима 1947 года. Я студент музыкального училища, живу на знаменитой «Трифоновке». Как-то вечером включаю приемник и слышу концерт. Он называется: «Поют Шаляпин и Катульская».

«Ночь светла, ночь темна», — зазвучал проникновенный, чистый женский голос. Он вливался в мое сознание какой-то серебристой волной... Я впервые испытывал такое волнение и напряженно слушал, боясь пропустить хотя бы одну ноту... Я точно знаю, что, впервые услышав этот голос, отличил бы его от тысячи других. Я «заболел» Катульской, на все лады представляя себе то время, когда поступлю в консерваторию и стану ее учеником. Мысль о том, что Катульская может и не преподавать в консерватории, даже не приходила мне в голову.

И вот 1951 год. Я сдаю экзамены в консерваторию, но Катульской не видно за экзаменационным столом — у нее в этом году нет приема. Меня зачисляют на вокальный факультет, в класс Назаренко. Очень хорошо помню, что за год я едва ли четыре раза переступил порог «спецкласса» и что столько же раз мне предлагалось покинуть консерваторию «ввиду того, что она мне не подходит». И все четыре раза я неизменно отвечал, что «консерватория мне подходит», но я хочу учиться только у Елены Климентьевны Катульской. Видимо, я всем так надоел, что меня не выгнали, а действительно перевели в ее класс. В сентябре следующего, 1952 года я стал наконец учеником Елены Климентьевны.

К сожалению, человеческая память не сохраняет всех деталей. Я уже забыл, каким именно было первое занятие, что именно я испытывал. Хотя, может быть, в данном случае, это было верно: помнить значило бы и понимать уже тогда. Этого я еще не умел. Я умел пылко спорить, но, наверное, значительно хуже умел слушать, постигать нечто большое и совершенно неожиданное. Так, например, мне никто еще не говорил, что без собственного труда я не сделаюсь певцом. А у Елены Климентьевны это было первое требование, которое все мы должны были твердо знать.

— Если вы сами не захотите мне помогать, то будь у меня хоть семь пядей во лбу, ничего не получится, — говорила она.

На первых порах просто недоумевал, что же ее интересует в нас в первую очередь: голос, его звучание, выполнение урока или то, что мы читали, видели в театре, на выставке? Потом я

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

А. Масленников

Дорогой человек

Содержание