Была еще одна черта в ее облике, которая поражала нас: ведь более полувека разделяло наши возрасты. А порой ее ученики ловили себя на одной и той же мысли: кто же современнее — мы или наш педагог? Многое Елена Климентьевна воспринимала живее, заинтересованнее нас. Это касалось не только музыки, ее понимания Шостаковича, Прокофьева, Свиридова, но и событий, происходящих в жизни страны. Она не только умела, но и любила слушать наши рассказы о таком, казалось бы, далеком от ее интересов предмете, как техника. И как-то по-детски искренне радовалась, что понимает, какое это имеет огромное значение. Раньше мне казалось, что она радуется именно тому, что сумела понять столь незнакомую ей область науки. Теперь я уверен, что она прежде всего была счастлива оттого, что именно мы, ее ученики, способны понять, как много это значит для будущего.

И не случайно круг друзей Елены Климентьевны далеко выходил за пределы искусства, объединяя людей самых разных профессий, интересов. Высшей мерой в ее оценке человека была его одержимость своим делом, его полная самоотдача работе. «Наш беспартийный большевик!» — называли мы между собой Елену Климентьевну, зная, что самая маленькая наша неправда не только не останется не замеченной Еленой Климентьевной, но не уравновесится в ее мнении целым пудом правды. Как она сердилась, если узнавала, что кто-нибудь из нас «отлынивал» от общественной работы. Но зато ни у кого на лице не было большей гордости за нас, когда мы, что называется, были «на высоте положения».

Она не признавала никакого нытья, жалоб или обид. Такой человек мог просто потерять ее уважение. Если в ее присутствии кто-нибудь сетовал на то, что в театре нет вокальных педагогов, Елена Климентьевна окидывала его насмешливым взглядом своих больших серых глаз и терпеливо ждала продолжения.

— Концертмейстеры мало занимаются разучиванием партий...

— Да, — и в голосе слышался знакомый металл, — значит, партии теперь учат в театре? А дома вы что делаете? Клавир-то хоть у вас есть? Вы в него когда-нибудь смотрите? Да вы обязаны приходить в театр, зная партию «назубок», а не ждать концертмейстера!..

Требуя от нас бесконечно многого, она была безмерно щедра в своей поддержке. Мы знали, что где бы ни были, наш педагог всегда с нами. Расстояние здесь ничего не значило. Уехала в Милан на совершенствование Тамара Милашкина, и регулярно, в определенные дни недели раздавался звонок «междугородней». Прошел в «Ла Скала» первый спектакль «Бориса Годунова», где я пел Юродивого, и далеко за полночь (а по московскому времени было уже около четырех часов утра!) в моем номере зазвонил телефон. И так было каждую ночь, когда кто-нибудь из нас, а то и мы оба, были заняты в спектакле. Милашкина поет в США «Пиковую даму» (в концертном исполнении), и через океан долетает до нее такой знакомый вопрос Елены Климентьевны: «Ну как? Рассказывай!» Разлетались по всем городам и театрам страны ее бывшие ученики, и везде звенели телефонные звонки, и в телефонной трубке звучал знакомый, звонкий и требовательный голос: «Ну как?! Рассказывай!..»

Ничего нет удивительного, что именно к Елене Климентьевне примчался я с известием, что Караян приглашает меня спеть Юродивого в его постановке «Бориса Годунова» на традиционном фестивале в Зальцбурге. И там, 26 июля (вернее, в ночь на 27) после премьеры в узком номере, больше всего напоминавшем положенный на бок гардероб, со мной говорила Москва.

Но вот, вернувшись обратно и рассказывая о спектаклях фестиваля, о Караяне и Фишере-Дискау, о трактовке «Годунова», я так и не решился показать Елене Климентьевне документ, который был для меня самым неопровержимым свидетельством того, что я не провалился. Я не решился ей сразу сказать, что Караян предложил мне на будущий сезон заменить Д. Узунова в партии Самозванца, не зная, как отнесется Елена Климентьевна к этой партии, требующей драматического звучания. Наверное, дети точно так же не решаются признаться в чем-то очень важном родителям, которых они любят... И прошла не одна неделя, пока я наконец, собравшись с духом, спросил, что думает Елена Климентьевна насчет того, чтобы мне спеть Самозванца? Как сейчас помню ее внимательный взгляд, словно прикидывающий, выйдет ли из меня Гришка Отрепьев или нет. И слова:

— Ну что же, если ты будешь петь своим голосом, то можно попробовать и Самозванца. Работать надо...

В этот год ее болезнь особенно давала себя знать, и я не решался докучать Елене Климентьевне ни собственными сомнениями, ни соображениями. Но, конечно, даже не представлял, что не она будет моим первым слушателем и советчиком.

Когда партия была готова, я спел ее целиком под аккомпанемент Елены Климентьевны. Она помолчала, сказала: «Хорошо» — и мы снова сидели уже за обеденным столом. Но о чем бы ни зашел разговор, Елена Климентьевна все время сводила его к Мусоргскому, Самозванцу, втолковывая мне, чтобы все три сцены были

разными и по моему актерскому ощущению, и по звуку...

5 августа я пришел проститься (6 утром улетал самолет в Вену), и Елена Климентьевна сказала мне в напутствие фразу, с которой я, как с талисманом, не расставался все спектакли «Бориса Годунова» в Зальцбурге:

— Мне бы только дожить до твоего возвращения.

И снова после первого же спектакля из Москвы донесся до меня знакомый голос:

— Ну как? Рассказывай!

И еще никогда со мной она не говорила так молодо, так радостно.

Вернувшись обратно, я высыпал на колени Елены Климентьевны все фотографии, которые сделала щедрая на рекламу зальцбургская пресса. Водрузил сверху вырезки из газет и — застыл в ожидании. Елена Климентьевна вернула мне газеты и попросила прочесть самому. Я прочел. Елена Климентьевна молча перебирала кипу фотографий. Усмехнулась. Посмотрела на меня. Ее глаза под толстыми стеклами очков казались огромными.

— Ну что же! Надо работать, искать новые краски, петь новые партии. А вообще-то ты совсем не такой хороший, как здесь понаписали...

Елена Климентьевна Катульская оставила нам дорогое наследство. И вряд ли кто из ее учеников не думает о том, что надо сохранить все, что она давала нам, и не только сохранить, но и хоть что-нибудь прибавить к этому...

М. Мирзоева

Художник, музыкант, педагог

Еще в расцвете своей оперной деятельности Е. К. Катульская стала проявлять интерес к педагогической работе. Наиболее конкретно это сказалось уже в тридцатых годах в период существования студии при Большом театре. Затем Елена Климентьевна работает с солистами Большого театра, консультантом которого она оставалась вплоть до пятидесятых годов. И, наконец, уже полностью отдается педагогической деятельности в качестве профессора Московской консерватории.

Отличные результаты работы Катульской в этой области хорошо известны не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами. Благодаря своей превосходной вокальной школе она до конца жизни сохранила возможность практического показа учащимся приемов вокального мастерства. Охотно и увлеченно делилась Елена Климентьевна своим огромным артистическим опытом с нами, ее товарищами по работе.

Вспоминаю, как однажды Елена Климентьевна, будучи уже в достаточно преклонном возрасте, на одном из методических заседаний нашей кафедры показала прием филировки звука от forte до предельного pianissimo. Голос ее был звонок и чист, а мастерство выполнения этого приема просто удивительно.

Катульскую в полном смысле слова можно было бы назвать педагогом-методистом. Еленой Климентьевной написана большая интересная работа, посвященная резонаторам голосового аппарата и основным принципам вокальной русской школы. В ней затронут ряд вопросов, непосредственно касающихся методики преподавания пения.

Неразрывно с артистической и педагогической работой Елены Климентьевны связана и еще одна сторона ее художественной деятельности — музыкально-редакторская. Глубокое знание вокальной литературы, огромный исполнительский опыт, желание помочь молодым певцам в расширении репертуара и вернуть на концертную эстраду многие незаслуженно забытые произведения обусловили интерес Елены Климентьевны к этой области. В отборе музыки наибольшей эстетической ценности и редко звучащей у нас сказался ее тонкий художественный вкус. За последнюю четверть века (1941‒1966) под редакцией и часто в переводах Катульской вышло одиннадцать вокальных сборников¹; многие из них стали уже сейчас библиографической редкостью. Это можно сказать, например, о первом сборнике «Песен и арий для колоратурного сопрано», который сразу получил большой и заслуженный успех. Буквально в течение нескольких дней он был распродан. В нем были представлены произведения французских, итальянских и немецких мастеров разных эпох — от Скарлатти до Мейербера и его современников.

_________

¹ Песни и арии для колоратурного сопрано. М., Музгиз, 1941; Глинка. Избранные романсы. М., Музгиз, 1948; Сборник старинных русских романсов. М., Музгиз, 1948; Старинные русские романсы и песни. М., Музгиз, 1955; Арии, романсы и песни зарубежных композиторов. М., Музгиз, 1961; Старинные русские романсы и песни. М., Музгиз, 1961; Концертные вальсы для колоратурного сопрано. М., Музгиз, 1963; Гречанинов. Избранные романсы. М., Музыка, 1964; Римский-Корсаков. Избранные романсы. М., Музыка, 1964; Русские народные песни. М., Музыка, 1966; Французские композиторы XIX века. М., Музыка, 1966.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Мирзоева

Художник, музыкант, педагог

Содержание