Выпуск № 4 (341) | 1967 - страница 33

понял: ее интересует все: и то, что окружает нас вне консерватории, наши вкусы, интересы, и, конечно, то, как звучат наши голоса. Только для Елены Климентьевны и то и другое было словно бы слитно, неразрывно.

Совсем особым видом урока, не записанным ни в каком расписании, было посещение Елены Климентьевны на дому. Строгий, чуть-чуть торжественный и очень щедрый ко всем, кто входил в него, дом... Я уверен, что не было человека, который, попав сюда однажды, смог бы преодолеть желание быть здесь снова и снова... Тут все принадлежало нам: и картины на стенах, и уникальное собрание книг, и ноты, и рояль, и всегда обильно уставленный яствами обеденный стол, и даже знания не только Елены Климентьевны, но и ее мужа, Антона Осиповича. А ведь к Елене Климентьевне поначалу, казалось, совсем не подходило слово «добрая». Мы, ученики, видели ее разной: иногда яростно непримиримой, но всегда, даже в этой своей непримиримости, страстно доброжелательной. Вероятно, в этом заключался «секрет» ее неповторимого творческого и человеческого обаяния.

Я знал Елену Климентьевну пятнадцать лет. И ни разу не слышал от нее ни одного дурного слова ни о ком из тех, с кем более тридцати лет она пела в Большом театре, ни о своих сослуживцах по Московской консерватории. Она могла горячо спорить, с чем-то не соглашаться, но ей было абсолютно чуждо высказываться о людях без должного уважения. Она никогда не разрешала этого и нам, своим ученикам. Даже порой, внутренне соглашаясь с нами, она всегда стремилась найти в том человеке, о ком шла речь, что-то хорошее, стоящее внимания. Вероятно, поэтому наши человеческие проступки вызывали у нее чуть ли не большее осуждение, чем неизбежные певческие срывы. Нет, она совсем не хотела, чтобы мы видели мир в розовом свете. Она хотела, чтобы мы видели его таким, каков он есть, только, может быть, чуть-чуть лучше, а главное — не сосредоточивали свои мысли на плохом...

С первых же уроков в консерватории меня поразили трудолюбие и неистощимая энергия нашего педагога. Ведь были учебные годы, когда в ее классе занималось девять-десять человек.

На уроке (из последних фотографий)

И оказывалось совершенно неважным то, пришел ли ты на урок первым или последним... Для Елены Климентьевны все были первыми.

С самого начала занятий, с пения каких-нибудь самых обычных упражнений, например на гласную «а», она неукоснительно требовала, чтобы звучало не просто упражнение, а музыка... Чтобы это самое «а» было окрашено теплом нашего дыхания, нашего настроения. Это она воспитывала в нас всячески и, конечно, сильнее всего своим исполнением. Мы все очень любили, когда Елена Климентьевна пела. Это были незабываемые уроки вокального мастерства, выражения голосом разнообразнейшего человеческого чувства, услышанного и переданного в строгих и вдохновенных строках музыки.

Мне особенно памятен один такой урок: Елена Климентьевна дала мне романс Рахманинова «Вчера мы встретились». Я был тогда в ее классе единственным мужчиной и решил использовать свое «преимущество», попросив спеть его мне. Елена Климентьевна села за рояль, а ученики, как всегда, столпились вокруг. Каким образом произошло то, что случилось через несколько минут, ни один из нас не может вспомнить до сих пор. Трагедия, простая, но страшная этой своей простотой, раскрылась перед нами в голосе, в паузах, казавшихся наполненными внутренним борением. А мы, как парализованные, ничего не могли сделать, ничем помочь. Вдруг я услышал топот нескольких пар ног: размазывая слезы, стараясь не очень громко всхлипывать, девушки выскочили за дверь. А я, как «единственный мужчина», мужественно подошел к окну, думая, что никто не видит моего лица... Елена Климентьевна терпеть не могла никаких слез. Правда, это были совсем не «те слезы», которые обильно проливались на уроках от ее коротких, четких, неумолимых замечаний, но на всякий случай лучше сбежать, потому что никто еще не знает, что делать с настоящими слезами при дневном свете... А любых других слез — обиды, разочарования, беспомощности, горькой досады — было больше, чем достаточно. Через этот этап прошли почти все. Даже любимая ученица Елены Климентьевны Тамара Милашкина, хотя в силу своего характера и реже других, но тоже порой заливалась горючими слезами. И я до сих пор слышу властный, требовательный звонкий голос Елены Климентьевны, обращенный к нам:

— Это что такое? Значит, я, старый человек, имею право слушать, как вы безобразно поете, а сказать об этом не имею права? Немедленно прекратите! Вы что, не умеете слушать правду? Учитесь! А хотите плакать, пожалуйста: дома, после уроков. Только так, чтобы никто не видел. А лучше посмотреть еще раз в клавир. Обиделись! Это я должна обижаться. Интересно, как бы вы пели с Направником или Головановым?!

Такие сцены не были редкостью. Если бы мы не являлись их действующими лицами, то, наверное бы, просто смеялись. Потому что со стороны представляли довольно комичное зрелище. У всех вдруг оказывалась необходимость что-то усовершенствовать либо в своем костюме, либо в своей папке, либо в окружающих предметах. Особенно если поблизости был такой подходящий массив, как рояль, за которым можно не только спрятаться, но и глубокомысленно чертить по его лаку замысловатый орнамент. Что мы не раз с разной степенью успеха и делали...

Пожалуй, из многих недостатков, которыми обладали ее ученики, она не прощала главным образом одного: небрежного отношения к искусству.

— Искусство ревниво, — не уставала повторять она нам. — Оно не терпит, чтобы чувства человека, служащего ему, принадлежали еще чему-то. Запомните это.

Был и еще один вид урока, за который мы в полном смысле были готовы отдать полжизни. Сами для себя мы называли его «музицированием». Он проходил всегда у Елены Климентьевны на дому и уже по одному этому был привлекательным для нас.

За рояль садилась Елена Климентьевна. Мы вытаскивали из книжного шкафа огромную кипу нот и... начиналась толкотня: каждый хотел оказаться поближе к своему педагогу. Совет подвинуться, потесниться, повернуться и даже убрать куда-нибудь свою голову, которым мы обменивались свистящим шепотом, был обычной прелюдией к уроку. Это было понятно: все мы стремились не только слышать голос Катульской, поющей с листа, но и следить за клавиром, как и за ее руками, скользящими по клавишам.

— Вот этой ноты нужно легко коснуться, эту — прочувствовать, а эту подержать. Видите, какая интересная, логичная линия мелодии...

А мы смотрели в те же самые страницы и не всегда еще умели заметить, чем отличается нота, которой надо только коснуться, от той, которую надо подержать.

Елена Климентьевна казалась нам чародеем, наделенным сверхъестественной силой: она все знала, все умела, все понимала. Какой огромной музыкальной интуицией и опытом нужно обладать, чтобы так чувствовать самую структуру произведения, безошибочно распределять динамические градации, даже в сочинениях, которые она читала первый раз.

Учась в консерватории и живя в общежитии, я не раз нарушал его писаные и неписаные законы, чуть ли не до рассвета просиживая за так хорошо знакомым обеденным столом, слушая Елену Климентьевну, говорившую об искусстве...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

На уроке (из последних фотографий)

Содержание