иными словами, не песня та песня, которая ничему не служит, ни за что не борется. Музыка Соловьева-Седого борется за чистоту, за высокую нравственную красоту советского человека, она воспитывает в нем гордость за свой народ, за свою многовековую историю, прививает ему любовь к русской попевке, к русской интонации, а следовательно, и ко всему тому, что стоит за нею.

Наша песня помолодела. Сегодня мы радуемся тому, о чем прежде грустили. То, о чем раньше петь казалось странным, сегодня закрепилось в общественном сознании в виде полноправных интонаций-образов, волнующих душу советского человека так же и одновременно совершенно иначе, чем некогда экзотический интим «Хасбулатов» волновал целые поколения трудящихся старой России. Это песенное Рио-де-Жанейро исчезло после Октября, но интонация-мечта осталась. Она перестала служить наркотическим средством; теперь нужны были ее новые качества, нужна была мечта-«стимулин».

И в первые же боевые годы Советской власти песня надела шинель и встала под ружье. Так началась ее великая история... Вслед за людьми шагнула она к станкам и на пашни и никогда уже не покидала трудового человека — ни в годы радости, ни в годы тяжких испытаний. Эти славные традиции жанра-труженика сегодня бережет и развивает композитор Василий Павлович Соловьев-Седой.

В. Соловьев-Седой

Из автобиографии

Это было в 1941 году. Стояли знойные летние дни. Я работал в Доме творчества композиторов на Карельском перешейке. В субботу вечером Тамара Давыдова читала нам рассказ «Если завтра война», а воскресным утром, еще не зная, что это «завтра» уже наступило, я с И. Дзержинским выехал в Ленинград: на Островах должен был состояться вечер советской песни. Удивленные густым потоком встречных грузовых машин, мы вскоре узнали: война!

Отныне вся жизнь пошла по-иному. Утром 24 июня я принес в Радиокомитет свою песню «Играй, мой баян», а вечером она уже звучала из репродукторов над городом. Эта песня, которую первым исполнил Александр Борисов, друг моего детства, навеяна была образом молодого парня, простого заводского парня, уходившего на защиту своей страны.

«Как подругу, мы родину любим свою...» — пел этот парень, в котором я нашел своего героя.

Война приближалась к Ленинграду.

Одним августовским вечером вместе с другими композиторами, музыкантами, литераторами я работал в порту. Это был чудесный вечер, какие бывают, мне кажется, только у нас на Балтике. Невдалеке на рейде стоял какой-то корабль, с него доносились к нам звуки баяна и тихая песнь. Мы закончили нашу работу и долго слушали, как поют моряки. Я слушал и думал о том, что хорошо бы написать песню об этом тихом, чудесном вечере, неожиданно выпавшем на долю людей, которым завтра, может быть, предстояло уйти в опасный поход.

Из порта я возвратился с Александром Чуркиным, поэтом-песенником, поделился с ним своим замыслом, зажег и его. Я вернулся к себе, сел за работу, написал через два дня музыку, для которой Саша Чуркин нашел душевные слова, полные светлой грусти.

Вместе с Академическим Малым оперным театром я уехал в Чкалов, вошел там в состав театральной бригады, писал, вспомнив старину, интермедии, музыку, тексты. Однажды в городском саду с поэтическим названием «Тополя», серо-пепельном от пыли, ко мне подошел солдат в кирзовых сапогах — красивый, рослый молодец с румянцем во всю щеку, назвался Алексеем Фатьяновым, поэтом, прочел, встряхивая золотистой копной волос, свою песню «Гармоника». Песня мне понравилась лиризмом, напевностью, юмором.

Так возникло мое знакомство с Фатьяновым, перешедшее затем в творческое содружество.

В феврале наша театральная бригада, называвшаяся «Ястребок», выехала в Москву. Там, в Москве, мы показали свою программу в ЦДКА. Нам сразу разъяснили, что рояль — роскошь, не предусмотренная на фронте, а поэтому его надо заменить баяном или аккордеоном. И мне пришлось срочно обучиться технике игры на незнакомом мне инструменте.

Получили путевку на Калининский фронт.

Политотдел направил нас в воинские части первого эшелона. Мы вошли в быт войны. Я вспоминаю, как шел по деревенской улице, волочил за собой по снегу свой аккордеон, весивший без малого полтора пуда, увидел самолет, низко кружившийся над деревней. Я вошел в избу, где находилась столовая, не успел обжечься ложкой горячих щей, как изба задрожала, оконные стекла вылетели, все находившиеся в столовой бросились на пол, а я, остолбенев, попятился к двери.

Так началось знакомство с фронтом.

«Ястребок» давал свои концерты в избах, сараях, землянках. Однажды в низкой, тускло освещенной землянке, тесно окруженной бойцами, я впервые запел песню, сложенную мной еще в Ленинграде, песню прощания с любимым городом. Услышав, что мне подпевают сначала тихо, а потом все громче и громче, я с радостью понял, что песня дошла до солдатского сердца.

И всюду эта песня уже опережала нас. Мы начинали свой концерт на новом месте, а нам уже кричали:

— «Вечер на рейде»! «Вечер на рейде»!

И когда я растягивал меха аккордеона и запевал: «Прощай, любимый город», — слушатели хором поддерживали меня.

Состоялась у нас встреча с воинами, отвоевавшими кусок родной земли.

Нас предупредили: «Немцы близко». Мы переходили из землянки в землянку, не слишком громко играли, не слишком громко пели, не слишком громко хлопками награждались.

В том фронтовом лесу провели мы три дня. А однажды ночью нас подняли и сказали, что пора уезжать. Мы вышли из землянки. Свет ракет, взлетевших в темное небо, освещал временами лес. Копыта лошадей, запряженных в сани, окутаны были мешковиной. Близко стучали пулеметы.

— Поехали!

Долго ехали мы в полном молчании, перебирались через Волгу, поднялись на высокий берег, поросший лесом, и здесь возница облегченно вздохнул:

— Ну, ребятки, теперь можно и закурить.

И все разъяснилось, когда нас поздравили с тем, что мы вышли из окружения.

Приближалось время нашего отъезда с фронта. Запомнился мне зимний сосновый лес, дощатый сарай, освещенный фонарями «летучая мышь», солома, расстеленная на земле, бойцы в белых халатах, среди которых мы сидели. Это были лыжники. Им с утра предстояло отбить деревню, захваченную врагом. Мы просидели с ними до первых петухов, потом простились с этими людьми, ставшими нам за недолгие часы друзьями-товарищами, обнялись с лейте-

На вечере в Доме офицеров

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В. Соловьев-Седой

Из автобиографии

На вечере в Доме офицеров

Содержание