Выпуск № 4 (473) | 1978 - страница 8

(можно, разумеется, спорить, какие периоды в их творчестве сильнее) и особо уравновешенное проявление ее у Г. Свиридова, вступившего тогда в пору расцвета. Здесь Марутаев, показавший себя талантом не только природным, но и мыслящим, был впереди многих.

А вот еще один факт. В 1954 году секретариат Союза композиторов СССР начал знакомиться с творчеством выпускников консерватории, и Марутаев, представивший несколько сочинений на заседании секретариата, стал — не помышляя об этом (не знаю, бывали ли еще подобные случаи в практике Союза композиторов) — членом Союза без заявления о приеме, письменных рекомендаций и прочих полагающихся процедур.

Главная часть сочинений Марутаева была создана в годы студенчества и аспирантуры. Далее в нем заговорил иной голос — отличавшая его всегда пытливость повела его к поискам фундаментальных закономерностей в мировой гармонии. Эта другая сторона его деятельности включила в себя и давние интересы к опытам Павлова в области физиологии, и математику, и химию, и астрономию, и многое другое.

В исследованиях Марутаева, трудных для человека, весьма приблизительно ориентирующегося в названных областях, много, однако, манящего, поражающего воображение, заставляющего поверить в выводы неожиданные, не кажущиеся, тем не менее, невозможными ².

Это увлечение Марутаева, которому он отдал лет пятнадцать жизни, потеснило его композиторские работы. Начатые вещи (Вторая скрипичная соната, Третий квартет) почти не двинулись — раздваиваться он не умеет. Сейчас, однако, теоретические труды приняли вполне законченную форму и мы видим возвращение Марутаева на композиторскую тропу.

...Но продолжим разговор о творчестве. Сонатину для фортепиано (1953) я воспринимаю всегда как «визитную карточку» Марутаева — настолько четко в ней сформулированы характерные особенности его композиторской личности, его художественной манеры — «моцартовская» прозрачность, легкость музыкальной «постройки», чистота тона, словно на аптекарских весах выверенные части формы, близкой классической, но в мелодическом рельефе — своеобразный интонационный строй и гармоническая свежесть, пикантные повороты в соотношении тональностей.

Эти же черты проявляются и в двух квартетах (1952 и 1957), отличающихся друг от друга кругом образов (радостно-незамутненный строй Первого квартета и серьезные размышления Второго), подходом к квартетному письму — не только по той естественной причине, по которой два сочинения бывают непохожи, но и потому, что разделяющее их пятилетие — период роста и возмужания автора.

Я упомянул уже главенствующую роль мелодического голоса в сочинениях Марутаева. К этому обстоятельству он относится с большой требовательностью. Быть может, поэтому я не вижу у него того, что Чайковский называл «рамплиссажами», — необязательного материала; нет у него «возвышения» фактуры до уровня фактически малоинтересного замещения тематизма, что стало заметным признаком «современного» подхода к этой основе всякой музыки; напротив, всегда существует четкое разграничение главного и второстепенного.

Скерцо (1950) по условиям концерта прозвучало в переложении, однако его можно отнести к тем оркестровым произведениям, которые не испытывают больших потерь при перенесении на фортепиано. Думаю, потому, что оркестр является здесь средством колорита, а не организатором музыкальной формы. Сущность этого упругого, динамичного сочинения в его ясном и ярком тематизме, напоре, красочности (даже в фортепианном звучании), крепкой конструкции; оркестр же добавляет тембровые мазки, расцвечивая материал, но не изменяя его фактуры. Жаль, что дирижеры наши, видимо, не знают этой превосходной эффектной пьесы, способной украсить концертные программы.

Еще одно памятное со студенческих лет сочинение Марутаева — кантата «Слово матери» (1954) для меццо-сопрано, хора и оркестра, состоящая из двух арий и разделяющего их хорового эпизода, — конструкция, продиктованная содержанием стихотворения швейцарского поэта Ф. Гесслера. Первая ария — рассказ матери о маленьком сыне, далее хор, повествующий о налетевшей войне и гибели мальчика, и финальная ария, по музыке — реприза («и опять у меня сын»). Кантата заканчивается обращением ко всем матерям мира с призывом не допустить новой войны.

В концерте прозвучала первая ария, и когда полилась эта гибкая, мягкая, исполненная нежной красоты мелодия, чуть раньше

_________

² Говорить более подробно об этом здесь я не берусь, да это и не главная тема «заметок». Интересующиеся могут познакомиться с идеями Марутаева в статье В. Дельсона («Советская музыка», 1969, № 12, с. 70) и в книге Ю. Урманцева «Симметрия природы и природа симметрии» (М., 1974, с. 21–22).

каждого пропетого звука возникал в памяти его «предвестник» — так хорошо я знал когда-то эту музыку, так легко было помнить ее все эти годы. То же могу сказать и о Сонатине, и о Скерцо, и о квартетах, и о фортепианных пьесах и детских песнях — то, что знал, из памяти не исчезло. Особой доблести, думаю, с моей стороны тут нет — что ярко, то и запоминается.

Вернувшись еще к кантате, добавлю: притом, что не чувствуется избытка в хороших сочинениях со столь очевидной актуальной тематикой, кантата и в то время, когда эта тематика была еще более злободневной, почему-то оставалась в тени концертной жизни и, по-моему, кроме единственного показа на смотре в 1956 году, никогда не исполнялась.

И в новом вокально-симфоническом сочинении — оратории «Русь» Марутаев обратился к большой теме. Хотя исполнение фрагментов (были представлены три части), естественно создает и фрагментарное впечатление, однако по ним можно судить о характере сочинения. Прежде всего подчеркнем значительную идею оратории, охватывающую исторические вехи в жизни страны, серьезность музыкального материала, контрастность драматических («Плач матери», «Большое сердце») и светлых («Тишина») эпизодов. Некоторую трансформацию претерпел и язык композитора, но и почти не зная последних сочинений, помня лишь старые, я сразу угадал знакомую руку — в новой образной сфере, в музыке, на которой лежит печать зрелости ее автора, легко улавливались те же главные приметы творческой личности, стилистики Марутаева.

Высказываться детальнее об оратории на основе отрывочного знакомства еще рано, надо услышать ее целиком. Скажу лишь, что впечатления от исполненных частей сочинения заставляют заинтересованно ждать ее полного показа.

Адажио для скрипки и фортепиано в силу своего склада, до некоторой степени, воспринимается как часть (средняя) цикла, потому что построено оно не на внутренних контрастах, а представляет собой как бы контраст к другому материалу. Музыка Адажио красива, поэтична, скрипична, фортепианная партия вполне может быть оркестровой. Оркестровая транскрипция его даже как отдельной пьесы кажется мне весьма желательной и многообещающей.

Пьесы для фортепиано — ряд разнохарактерных миниатюр, со свойственным Марутаеву «невниманием» к эффектно-концертной фактуре в пользу ясного выражения сосредоточенных чувств.

В детских песнях отчетливо проявляется «моцартианство» композитора, конечно, не в стилистике, а в светлом духе, умиротворенной гармоничности, я бы сказал, в музыкальном альтруизме. То же есть и в «детской части» из оратории, и в детских фортепианных пьесах. Вообще, мир детей у Марутаева — детский без натуги, без сюсюканья, мироощущение детства близко его композиторскому духу.

...Поскольку заметки мои, как уже говорилось, навеяны впечатлениями от конкретного концерта, хочется сказать немного и об исполнителях. Наиболее долго на сцене пришлось находиться автору, взявшему на себя почти целиком всю фортепианную часть. Он действовал и как солист — исполнитель в отрывках из кантаты и оратории, в Адажио и детских песнях. Его фортепианная игра всегда отличалась особой колоритной манерой, своеобразной техникой и качеством звука. Особенно бросалась в глаза удивительная ловкость, с какой он исполнял свою и чужую музыку в неприспособленном специально для фортепиано виде. На этот раз мне показалось, что пальцы его бегали, пожалуй, чуть менее живо, чем двадцать пять лет назад, но если учесть вполне понятное волнение автора и особую обстановку вечера, то надо сказать, что со своей ролью он справился, и все было хорошо.

Содействовали хорошему художественному уровню концерта и все исполнители, среди которых были и прославленные артисты, и менее известные, и совсем юные.

Очень выразительно спела арию из кантаты и «Плач матери» из оратории «Русь» Нина Исакова, со свойственной ей — оперной артистке — яркой образностью, пластикой широкой линии, прекрасной дикцией.

Большой похвалы заслуживают участницы Квартета имени Прокофьева — давние друзья музыки Марутаева. Мне кажется, что исполнение было очень точным по духу, стилистике, темпераменту и живости Первого квартета и сосредоточенной сложности внешне простого по средствам Второго.

Мягко и красиво, я бы сказал вокально, прозвучало Адажио у Олега Крысы.

Марина Кравченко спела детские песни и адаптированный для голоса детский хор из оратории в светлых красках мира ребенка, в характерной манере, имитирующей колорит детского голоса, и в разнообразной программе концерта это было приятным контрастным эпизодом.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание