Выпуск № 4 (473) | 1978 - страница 63

В. Горовиц, II. Мильштейн, Г. Пятигорский, А. Тосканини, Б. Молинари

В дальнейшем виолончелист заменил Гуго Беккера в трио с Артуром Шнабелем и Карлом Флешем. В книге «Виолончелист» в живой и непосредственной форме Пятигорский описывает свои встречи с С. Рахманиновым, И. Стравинским, С. Прокофьевым, С. Кусевицким, Н. Метнером, Вл. Горовицем, Я. Хейфецем, В. Фуртвенглером, А. Тосканини, Б. Вальтером, П. Хиндемитом, а также Альбертом Эйнштейном, Стефаном Цвейгом, Соммерсетом Моэмом и многими другими выдающимися людьми — музыкантами, учеными, писателями нашего столетия.

Особую нежность и душевную теплоту Пятигорский всегда питал к своим коллегам-виолончелистам.

«Много времени я проводил с моими друзья мивиолончелистами. Мы встречались в домашней обстановке, музицировали, спорили о музыке и бывали друг у друга на концертах. Кассадо, Айзенберг, Фейерман, Фёльдеши, Гарбузова, Майнарди, Марешаль — у каждого из них были достоинства, приводившие меня в восторг. Кассадо и Майнарди много писали для нашего инструмента, посвятили мне несколько сочинений... Величайшим моим желанием было послушать Пабло Казальса. Однажды я с ним встретился, и моя мечта, казалось, вот-вот должна была осуществиться. Но по иронии судьбы играть пришлось мне. Это было в гостях у Мендельсонов, в доме,

наполненном творениями Эль Греко, Рембрандта, инструментами Страдивари. Франц Мендельсон, сын банкира, сам талантливый виолончелист, позвонил мне по телефону и спросил, не могу ли я посетить его — у него сейчас гость, который хочет послушать мою игру. Господин Казальс!.. Вот меня подвели к 'невысокому лысеющему человеку с трубкой. Он сказал, что рад встрече с молодыми музыкантами — Серкиным и мною. Рудольф Серкин, задыхаясь от волнения, стоял рядом и, казалось, подобно мне, старался побороть свою робость. Руди уже играл до моего прихода, а теперь Казальс хотел послушать нас вместе. На пюпитре рояля я увидел Э-сФг’ную Сонату Бетховена. «Что же вы не играете?»— спросил Казальс. Нервничая, едва слушая друг друга, мы продемонстрировали довольно жалкую интерпретацию, оборвав сонату где-то в середине.— «Браво! Браво! Замечательно!» — зааплодировал Казальс. Франц принес ноты Виолончельного концерта Шумана, который Казальс захотел послушать. Никогда не играл я хуже. Казальс попросил сыграть что-нибудь Баха. Вконец раздраженный, я познакомил слушателей с трактовкой, вполне достойной исполнения произведений Бетховена и Шумана. «Замечательно! Великолепно!» — сказал Казальс и обнял меня. В смятении я ушел. Я знал, что

121

играл очень плохо, но тогда почему же он, мастер, хвалил и обнимал меня? Такая явная неискренность огорчила сильнее всего. Тем большими были мой стыд и радость, когда лет через пять я встретился с Казальсом в Париже. Мы обедали вместе, играли виолончельные дуэты, а потом я играл ему до поздней ночи. Взволнованный его сердечной теплотой, счастливый, я признался в том, что думал после его похвал в Берлине. Вдруг он страшно рассердился и схватил виолончель. «Вы помните, что сыграли это именно такой аппликатурой? А, вы помните? Это было ново для меня, это было здорово! А здесь разве вы не начали этот пассаж смычком вверх, вот так?!» Он показал. И так он прошелся по сыгранным мною тогда произведениям Шумана и Баха. Каждый раз подчеркивая все, что ему понравилось в моей передаче. — «А что до остального, — добавил он горячо, — оставим это для невежд и тупиц, которые судят, лишь подсчитывая ошибки. Я могу быть благодарным, и вы также, даже за одну ноту, одну замечательную фразу». Я ушел, чувствуя, что общался с великим артистом и другом».

Дружба Пятигорского и Казальса длилась до конца жизни великого испанского виолончелиста.

Через сорок с лишним лет, 8 декабря 1967 года, Пятигорский писал мне:

€ Прошлым летом с радостью сыграл с моим старым другом — Казальсом в Пуэрто-Рико. Ведь ему 91 год. Он только мог аккомпанировать Концерт Шумана и сыграть Квинтет Шуберта. Концерт Г айдна и « Дон-Кихота » Штрауса я играл с другими дирижерами (Шнейдером и Метой). Там было все необыкновенно трогательно и торжественно, а главное, конечно, что концерты мои были хорошие ».

Григорий Павлович никогда не отзывался недоброжелательно о своих коллегах. Всегда находил или старался находить то, что ему нравилось в их игре. Если же ему что-то было не по душе, то он с большим огорчением говорил о том, как жаль ему этого виолончелиста, жаль, что он себя недостаточно хорошо слушает, не вникает в суть исполняемого, не отдает себе отчета в филировке звука, аппликатуре и во многом другом. В дни Второго и Третьего конкурсов имени Чайковского Григорий Павлович безмерно радовался тому, что мог встретиться в Москве с друзьями юности — Сережей Шнринским, Вадимом Борисовским, Митей Цыгановым, Володей Матковским, Ваней Гусевым, Сережей Асламазяном, а также со своим первым (до Э. Глена) учителем С. Ямпольским. С большой грустью вспоминал он ушедших из жизни чудного музыканта Елену Александровну Бекман-Щербину, Льва Моисеевича Цейтлина, которого глубоко уважал и чтил. Пятигорский очень душевно относился к нашим советским виолончелистам — Святославу Кнушевицкому,

122

Даниилу Шафрану. В письме от 19 августа 1963 года писал:

«Здесь был слух о том, что Кнушевицкий скончался. Но я таким слухам не хочу верить. Ведь я еще так недавно был с ним в Москве. Он выглядел превосходно, и я надеюсь от всей души, что он жив и здоров ».

Будучи членом жюри Международного конкурса имени Чайковского, Григорий Павлович внес много любопытных поправок в работу жюри. Например, в условиях конкурса есть положение, по которому член жюри не может участвовать в голосовании при оценке игры своего ученика.

«Я протестовал против такой традиции, — рассказывал мне Григорий Павлович, — я бы счел оскорблением, если бы кто-нибудь заподозрил меня в способности покривить душой. Я бы подал голос против собственной мамы, если бы она фальшиво играла. И мои коллеги меня поддержали».

Припоминаю случай, сыгравший большую роль в судьбе одного из наших молодых талантливых конкурсантов. Виолончелист разволновался, забыл текст исполняемого сочинения, запутался и вынужден был уйти с эстрады. Некоторые члены жюри были склонны на этом «казусе» поставить точку и не допускать музыканта к дальнейшему соревнованию. Но Григорий Павлович категорически настоял на том, чтобы конкурсант повторил свое выступление на втором туре. Исполнителя он подбодрил, выразил уверенность, что ему удастся взять себя в руки. В результате тот отлично сыграл, прошел на следующий тур и получил одну из первых премий. Однажды мы возвращались после очередного конкурсного тура в гостиницу «Метрополь». Он шел, слегка пошатываясь. На мой вопрос, что с ним, он ответил: «Не спрашивай! Меня сегодня конкурсанты совершенно завибрировали. Не понимают, что вибрация — один из приемов украшения звука, что вибрация многообразна и уметь ее применять — большое искусство. Уверен, что многие молодые исполнители и гаммы-то не могут сыграть без вибрации!»

Пятигорский считал, что главный интерес конкурса не в распределении премий или дипломов. Иной раз советы признанных мастеров для молодого музыканта дороже всяких призов. Он считал, что конкурс безусловно очень полезен для молодых музыкантов в период их учебы, роста, в период формирования, но конкурс не может и не должен решать судьбу музыканта-художника. Он должен навсегда остаться в жизни артиста радостным воспоминанием. «Мне хотелось бы, — говорил Григорий Павлович, — чтобы в будущем происходили настоящие форумы для обсуждения исполнительских проблем. Мне, например, очень интересно было бы на таком форуме обсудить самые тонкие технологические вопросы. Поговорить открыто об этом друг с другом, познакомиться с разными взглядами...» Вся жизнь Пятигорского — с раннего детства до последнего вздоха — была посвящена музыкально-вио

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание