Выпуск № 4 (473) | 1978 - страница 45

ся образцом русского исторического романа начала XX века. Советское литературоведение опровергло обвинения его автора в декадентстве и мистико-экстатической извращенности 3 . Надо ли напоминать, что Брюсов был образованнейшим литератором и блестящим знатоком старины, что М. Горький называл его «самым культурным писателем на Руси», что Брюсов после Октября активно участвовал в строительстве советской культуры, став членом Коммунистической партии? Его «Огненный ангел» — блестяще стилизованное повествование в духе германской хроники XVI века — недавно у нас переиздан в собрании сочинений писателя. Это волнующая история гибели молодой женщины Ренаты, страдавшей нервным заболеванием и обвиненной в колдовстве. Несчастная героиня, истерзанная жуткими видениями, изображена как жертва католической инквизиции, по чьему приказу сжигались на кострах тысячи ни в чем не повинных женщин, объявленных прислужницами дьявола.

В тексте романа — -и в прокофьевском либретто — действительно есть страницы, отмеченные мрачными нервными экспрессиями (эпизод галлюцинаций Ренаты в первом акте, сцена «заклинания духов» — во втором, финальный бунт монахинь в католическом монастыре). Именно эти моменты давали повод для преувеличенных упреков в мистицизме и болезненной экстатичности. Но ведь самый факт изображения подобных жизненных ситуаций отнюдь не противоречит требованиям гуманистического оперного искусства. Мы и сегодня с волнением и трепетом воспринимаем и сцену кошмаров царя Бориса, и эпизод ночных смятений Германа, которому чудится призрак Графини, и страшную картину самосожжения раскольников. Все дело в том — к чему сводится внутренний смысл этих «страшных сцен», каково их место в развитии драмы, каковы конечные цели драматургического действия. И Брюсов, и особенно Прокофьев не просто «любовались» этими зловещими сценами, но стремились заклеймить суеверие, невежество, бесчеловечность, скрытые под покровом религиозности. Оба автора могли бы повторить слова, сказанные в опере ученым-гуманистом Агриппой: «Забудьте о духах — все это бред и достояние шарлатанов!»

3 См. например, исследование Г. Ясинской «Исторический роман В. Брюсова «Огненный ангел» в сборнике «Брюсовские чтения» 1963 года. Ереван, 1964. См. также более раннюю работу академика А. Белецкого «Первын исторический роман В. Я. Брюсова». «Научные записки Харьковского пед. института», т. III, 1940.

Прокофьев, всегда презиравший всяческую мистику и болезненное самокопание, выдвинул в качестве героя своей оперы мужественного рыцаря Рупрехта — гуманиста и скептика, чуждого религиозным предрассудкам. Что же касается сложнейшего образа Ренаты, то в нем композитор подчеркнул не только черты нервной ущербности, обусловленные ее трагической судьбой, но и пылкую человечность, мощный порыв страсти. По богатству вокальной партии, великолепной кантиленности — это одна из самых ярких и выигрышных оперных партий Прокофьева. Особо следует сказать о потрясающей финальной сцене, рисующей жестокий поединок Ренаты и Инквизитора и неистовство одержимых монахинь. По своей масштабности, драматической напряженности, мастерству сочетания оркестровой и хоровой партий с волнующим зрелищем эта сцена не уступает знаменитой сцене «Игорный дом» в поставленном Вами «Игроке». И здесь захватывающая театральная кульминация не является самоцелью, а служит высокой идейной сверхзадаче: вся сцена словно произносит суровый приговор черным силам мракобесия. Недаром же сцена в монастыре своим неприкрытым «богохульством» вызвала глухое возмущение со стороны католических кругов (об этом писал автор пояснений к американской грампластинке «Огненного ангела», имея в виду отклики на венецианскую постановку 1955 года). И конечно, прав был Мясковский, когда полвека назад акцентировал эту обличительную, антиклерикальную тенденцию «Ангела»: «Мне почему-то кажется, что его можно у нас поставить вполне антирелигиозно, очень уж вызывающе сделана последняя сцена». (16/IX — 1929.) Именно так трактовали это произведение наши друзья и единомышленники в Германской Демократической Республике. Превосходная постановка на сцене берлинской Staatsoper в 1965 году доказала его высочайшую музыкальную ценность. Мне посчастливилось побывать на этом спектакле и убедиться в верности оценок, когда-то высказанных Мясковским. Немецким постановщикам удалось выявить самые сильные стороны партитуры (вдохновенно дирижировал Отмар Сюитнер), приглушить драматургические просчеты, умело отретушировать литературный текст. Режиссер построил спектакль в форме исторической хроники-повествования, дополнив оперный текст сжатыми реляциями историка-летописца. «Если

отбросить некоторые мистические подробности, — писал один из деятелей немецкого театра, — перед нами предстанет трагическая поэма о любви, исполненная подлинной страсти». (Из статьи Вернера Отто в немецком буклете, выпущенном к постановке.) Да, в «Огненном ангеле» есть драматургические пробелы, о чем писал сам композитор в цитируемой переписке: «Несмотря на все ухищрения, мне не удалось избежать некоторых неподвижностей». В другом месте он признавался, что работа над оперой «несколько раз откладывалась», так как «сюжет начинал раздражать». Работая над либретто, Прокофьев много лет искал поддержки опытного драматурга, который помог бы обогатить драматургию, шире раздвинуть рамки повествования средствами народной драмы. В зарубежных условиях 20-х годов этого достичь не удалось. И тем не менее, как верно отметил берлинский автор, «то, что не вполне удалось Прокофьеву-драматургу, то в полной мере осуществил Прокофьев-композитор...» И вот сегодня возникает сложная дилемма: продолжать ли нам игнорировать этот шедевр отечественной оперной классики, ни разу не прозвучавший на русской сцене, либо все же попытаться осуществить его постановку в одном из наших музыкальных театров и тем самым восстановить историческую справедливость. Трудности постановки очень и очень велики, но, думается, что художественный эффект ее будет несомненным. Вспомним, что и «Война и мир», и «Семен Котко», и «Игрок» также потребовали преодоления громадных музыкальных и сценических трудностей, но сколько радости принесли эти постановки нашей аудитории и как заметно обогатили они исполнительскую культуру театров и творческую фантазию оперных композиторов! Скажут — а стоит ли тратить усилия для воплощения сюжета, не имеющего прямого отношения к нашей современности? Если так, то, вероятно, и драма Отелло, столь выразительно представленная в Вашей недавней постановке, и переживания Марфы из «Хованщины» или Лизы и Германа из «Пиковой дамы» тоже могли бы показаться «несовременными»? Но ведь сила и многогранность нашей художественной культуры

в том и состоит, что злободневная пьеса о сталеварах живет полной жизнью на той же сцене, где вчера страдали Мария Стюарт и чеховский Иванов, а Джульетта и Жизель нисколько не мешают сценическому успеху героев «Ангары» и «Асели»! Уважение к подлинно великому искусству, гордость за нашу классическую музыку, давшую миру столько непревзойденных сочинений, всегда были присущи нашему народу. И потому бывает крайне жаль, когда те или иные прекрасные творения отечественной оперы годами отлеживаются в запасниках, вместо того, чтобы радовать сердца современников. Наши театры, в частности, в особом долгу перед Прокофьевым, ибо из восьми его опер сейчас можно услышать лишь три-четыре. (Давно следовало бы позаботиться и о судьбе его ранней оперы «Маддалена», спрятанной в сейфах английского издательства «Boosey and Hawkes».) Вопрос о степени нужности подобных постановок для современной нашей культуры решается далеко не столь просто и прямолинейно. Сколь «неактуальными» казались некоторым Ваши обращения к прокофьевскому «Игроку», к «Носу» Шостаковича, но вот прошло немного лет и стало ясно, что постановки эти освежили нашу музыкальнотеатральную мысль, косвенно содействовали рождению новых интересных замыслов — в том числе и вполне современных. И разумеется, все мы — и артисты, и режиссеры, и композиторы, и критики — стремимся в конечном счете к тому, широчайшему духовному изобилию, без которого не мыслится развитое социалистическое общество. Словом, давайте, дорогой Борис Александрович, подумаем о воскрешении замечательного творения любимого нами Прокофьева. Я уверен, что необходимая сценическая площадка и соответствующий коллектив исполнителей для этого у нас найдется, а нотное издание клавира, кстати говоря, печатается в издательстве «Музыка». И, конечно, заслуженный успех оперы обязательно придет, если только заинтересованные лица обнаружат в этом деле хоть малую толику того энтузиазма, который проявил когда-то благороднейший русский музыкант Николай Яковлевич Мясковский. Уважающий Вас И. Нестьев

P. S. Когда номер журнала был уже в печати, стало известно, что «Огненный ангел» включен в репертуарный план Рижского театра оперы и балета на 1978/79 год. Это, конечно, очень отрадно. Но как бы хотелось, чтобы опера прозвучала и на русской сцене!

И. Н.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание