Выпуск № 4 (473) | 1978 - страница 46

JI. Гаккель

С. РИХТЕР ИГРАЕТ ВОСЬМУЮ СОНАТУ

Артистическая деятельность Святослава Теофиловича Рихтера воплощает собою одно из высших завоеваний советской художественной культуры. Вехами здесь были, конечно, присвоения Рихтеру званий народного артиста СССР, Героя Социалистического Труда, награждение его Ленинской премией. Вехами становятся и творческие явления. Именно сейчас мы получаем возможность многое осознать у Рихтера в значении вех: за последние годы артист возвращается к ранее игранному, вновь — в спиральном движении — «обретает» сонаты Бетховена, Концерт Шумана, «Хорошо темперированный клавир» Баха. Есть одно сочинение, которому судьба позволила стать мерой вещей на 30-летнем пути Рихтера-пианиста, а, тем самым, и на пути советской пианистической культуры: это Восьмая соната Прокофьева. Впервые Рихтер сыграл сонату в 1945 году на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей. В 60-е годы, примерно через пятнадцать лет после первого исполнения, вышла рихтеровская пластинка с записью Сонаты. А еще через десятилетие в эфире появилась запись сонаты по трансляции с московского концерта Рихтера (декабрь 1974 года).

Не внешним соблазном «равных расстояний» движимы мы, избирая Восьмую сонату у Рихтера предметом размышления. Для нас очевидна прежде всего эпохальная значимость Восьмой сонаты в советской фортепианной музыке: «монументальное сочинение, по форме близкое симфонии, полное глубоких философских обобщений» (Рихтер) — обобщений, добавим, внушенных трагическим и героическим бытием военных лет. Для нас очевидно значение Сонаты в артистической судьбе Рихтера: каждое ее исполнение — большое событие для пианиста, некоторые исполнения, в том числе в 1974 году, становятся новым словом; новым словом о Сонате, новым словом артиста о самом себе. Вокруг рихтеровской трактовки Восьмой сонаты в 1974 году видится, во всяком случае, целая область интерпретаций, целое поле звучаний, выставляющих Восьмую сонату 1974 года центром ноеого творческого этапа, апогеем нового творческого состояния. Частью такого поля

сделались для нас прелюдии и фуги Шостаковича, сыгранные Рихтером в одной программе с Восьмой Прокофьева, недавняя интерпретация пианистом Тридцать второй сонаты Бетховена. Разумеется, рихтеровское исполнение Восьмой сонаты обладает абсолютной художественной ценностью, позволим себе сказать — абсолютной красотой, и это еще одна побудительная причина думать и писать о нем. Наконец, нам понятно общественное значение такого события, как выступление Рихтера с Восьмой сонатой: дается толчок новому, лучшему пониманию советской музыкальной классики, еще сильнее становится ее этическая и эстетическая притягательность, яснее сознают процессы жизни ее в общественном восприятии и, тем самым, в исполнительском искусстве 1 . Не будем задерживаться на первом исполнении Рихтером Восьмой сонаты (Всесоюзный конкурс 1945 года). В записи оно не зафиксировано, отзывы критики о нем достаточно неопределенны (говорят о «проникновенно сыгранной» сонате — но что есть рихтеровская «проникновенность»?). Известно высказывание самого артиста о сонате, отнесенное им в мемуарном очерке «О Прокофьеве» к эпизоду Всесоюзного конкурса («Временами она как бы цепенеет, прислушиваясь к неумолимому ходу времени. Соната несколько тяжела для восприятия, но тяжела от богатства — как дерево, отягченное плодами»); это высказывание позднейшее, и оно вряд ли может быть ограничено пределами одной лишь ранней эпохи рихтеровского пианизма. Возможность серьезного размышления и обоснованных оценок впервые предоставила нам рихтеровская грамзапись сонаты. Вот несколько наблюдений, вполне поддающихся проверке. Очень медленное Andante первой части — и темповая ровность музыки в этой части. Вместе с тем, известная агогическая свобода, особенно в лирической главной партии. Динамическая выровненность изложения. Фактура «гомофонизируется», верхний мелодический голос почти везде динамически акцентирован, в некоторых фрагментах звучание полностью ассоциируется с графикой (Andante разработки, тт. 5 — 7). Педаль экономнейшая, фигурационный материал дается без педали (начало разработки). Главные партии в экспозиции и репризе

1 Подобное событие стимулирует историю и теорию исполнительского искусства, исполнительскую критику, заставляет многое пересматривать как в общих положениях, так и в конкретных оценках.

существенно различны: в репризе звучание гуще, теплее, в экспозиции — отрешеннее, временами — второе проведение главной темы — оно словно совсем теряет материальность... Побочная же партия стойко сохраняет свой смысл и окраску, она везде задумчиво печальна. (Это едва ли «поддается проверке». Но возможность подобных ощущений есть, может быть, самое ценное из того, что дает нам рихтеровская запись сонаты.) Динамически ровна, «гомофонизирована» вторая часть. Здесь все-таки изумишься решительному отказу Рихтера от красочности: реприза второй части представляет собою редкий в прокофьевской музыке случай многоплановой фактуры (прием «три руки»), а пианист никак не дифференцирует уровни звучания! Это говорит о рихтеровском слухе, рихтеровском звукоощущении, менее всего приверженных полихромности; их власть в данном случае сильнее, чем «верность тексту». В финале сонаты снова — динамическая выровненность, снова звуковая сплоченность полифонической фактуры и «высветленность» мелодического голоса. Рихтер поразительно сдержан в самые накаленные моменты музыки. Ничто не маркируется им в эпизоде Allegro ben marcato: мерно, полого, две-три динамические вспышки только подчеркивают ровность динамического рельефа и заставляют почти желать преувеличений, нажима, дабы не прошла мимо слушателя глубочайшая смысловая значимость этого эпизода (марш нашествия!). Большего драматического нажима ожидаешь и в эпизоде Pochissimo meno, и не знаешь, слушая, досадовать или радоваться оттого, что нажима этого у Рихтера нет. Столь же неуверенно внимаешь эпизоду Andantino: агогическая свобода игры необычно велика для Рихтера, никогда — ни до, ни после — не доводилось наблюдать у него таких колебаний темпа, такого «ощупью» продвижения мелодической линии, но по мерилам данного исполнения сонаты (финала особенно) все это слишком большая неожиданность для того, чтобы без смущения радоваться ей.

Пятнадцать лет назад соната в рихтеровской записи производила на наш слух впечатление «сонаты-воспоминания». Она и сегодня в этой записи производит схожее впечатление. Но слух наш сегодня все-таки более тонкий, более искушенный, чем он был тогда. Сегодня отсутствие броских контрастов, драматического нажима мы воспринимаем как особый строй чувств, как сознательное желание устойчивости, как волю к достоинству: достоинству музыки, до

стоинству исполнителя-творца. Восьмая соната Прокофьева, сочинение тогда еще (пятнадцать лет назад) совсем короткой эстрадной жизни, трактовалась как классика, то есть нечто такое, что совершенством своей формы обеспечивает самосохранение 2 и делает абсурдной возможность переоценок, переиначивания. Артистическая личность при этом реализуется в явлениях порядка, законченности, совершенного умения. Выдающееся произведение советской музыки не может не приобрести при этом оттенок «из прошлого» — этот оттенок можно при желании назвать эпическим, летописным. Восьмая соната, сыгранная Рихтером в декабре 1974 года (запись по трансляции)... Сразу, с первой ноты, чувствуешь, что творческий тонус пианиста исключительно высок, что это тонус «нового слова». Потрясенный, захваченный, с трудом — и позже — осознаешь, чем именно внушено это чувство. В первой части — небыстрым, но решительным шагом главной партии, напряженным ее звучанием, напряженным и вместе с тем объемным, плотным. Фигурациями в разработке; это громовые раскаты, радостное пение побеждающих! Рихтер в последние годы нечасто позволял нам волноваться зрелищем самозабвенного артистизма, презирающего опасности, нечасто возвращал нас к образу молодых своих лет — «virtus», «мужественного». На пороге своего 60-летия он снова дал нам насладиться этим образом. Сколько яростной силы в gis -тоП’ном фрагменте разработки, сколько силы и величия в кульминационном Andante — это набат, это голос огромной страны, встающей на битву! Кода: прорыв за пределы самой ослепительной виртуозности, захватывающий душу пианистический подвиг. Очищающее напряжение подвига — да позволено будет повторить наши слова о Рихтере 1956 года — дано и сегодня пережить переполненному концертному залу и многомиллионной аудитории радио! Во второй части сонаты тонус артиста не меняется. Звуковой поток плотнее, гуще, чем это было в записи 60-х годов; многое из того, что могло бы постигаться как эпос, благодаря мерному течению времени, постигается в ключе сугубо психологическом благодаря острой напряженности звучания (таков, например, а-то1Гный фрагмент). И при этом, конечно, сохранено то, что и не может меняться, ибо это есть природные черты рихтеровской музыкальности:

2 Такое определение классики принадлежит известному французскому поэту Полю Валери.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание