квартет все то, что для него самого так или иначе ассоциируется с темой антифашистской и антивоенной борьбы. Любопытно, что некоторое место в квартете уделено и песенным мотивам 1905 года, использованным в Одиннадцатой симфонии. Значит, когда Шостакович писал свою симфонию о первой русской революции, он думал о нашем времени, в героической битве петербургских пролетариев против царизма видел прообраз и пролог той великой борьбы, которую наш народ ведет во имя счастья всего человечества».

М. Сокольский

«Известия», 1960, 22 октября

«По словам композитора, он посвятил новый квартет памяти жертв фашизма. Обращаясь к тематическому материалу своих прежних сочинений, автор как бы подчеркивает, что тема борьбы с мрачными силами реакции всегда была основной и главенствующей в его творчестве, но, в отличие от монументальных симфонических концепций Шостаковича, с их остроконфликтным противопоставлением различных образных сфер, нередко доходящих до гиперболизации, здесь эта тема решена в личном, лирическом плане. Поэтому в квартете мы не находим ни тех страшных картин разгула жестоких разрушительных сил, которые занимают большое место, например, в Восьмой симфонии, ни мощных драматических нарастаний, как во второй части Одиннадцатой симфонии ("9-е января"), ни ликующих, героически победоносных озарений, подобных ослепительно блестящим фанфарам в заключительных построениях Пятой и Седьмой симфоний. Музыка Восьмого квартета более сдержанна, самоуглубленна, порой даже созерцательна <...>

Восьмой квартет Шостаковича — содержательное, значительное по замыслу произведение... Композитор... здесь вызывает в памяти и стремится заново пережить образы недавнего прошлого, которое уже отошло от нас на известную историческую дистанцию и подернулось дымкой воспоминаний. Этим оправдываются и музыкально-тематические реминисценции, служащие основой для воплощения замысла. Обращаясь к воспоминаниям о тяжелых утратах военных лет и зверствах фашистского террора, композитор словно бы хочет сказать, что это прошлое не стало для нас далеким и безразличным, что оно никогда не может быть предано забвению».

Ю. Келдыш

«Советская музыка», 1960, № 12

Двенадцатая симфония «1917 год»

Посвящается памяти Владимира Ильича Ленина

Первое исполнение — 1 октября 1961 года

«Двенадцатая симфония своим образным строем и интонационными истоками прочно связана с предыдущей — Одиннадцатой. Здесь, как и в Одиннадцатой, главным действующим лицом является народ <...> Музыкальный язык новой симфонии, оставаясь ярко индивидуальным, поражает своей простотой, той высшей простотой, которую может позволить себе только очень большой художник, умудренный жизненным и творческим опытом».

О. Евлахов

«Ленинградская правда», 1961, 7 октября

«После прослушивания симфонии в Союзе композиторов (ее сыграли на фортепиано композиторы М. Вайнберг и Б. Чайковский) кто-то назвал Д. Шостаковича летописцем нашей эпохи. Действительно, он запечатлел в своей музыке образы и революции 1905 года, и Великого Октября, и Отечественной войны, и дней послевоенного строительства, борьбы во имя мира и свободы. И все же слово «летописец» не подходит к Шостаковичу. Его музыке менее всего свойствен тон спокойного, объективного повествования. Он не наблюдает жизнь «со стороны», но с напряженной остротой и душевным волнением переживает события современности. Он вкладывает в музыкальную «летопись» очень много своего, глубоко личного. Социально значительная тематика творчества композитора неотделима от его личных мыслей и чувств, выраженных захватывающе эмоционально.

Это время гудит
телеграфной струной,
Это сердце
с правдой вдвоем.
Это было с бойцами
или страной
или
в сердце
было
в моем».

Л. Данилевич

«Советская музыка», 1961, № 11

Творчество

Гиви Орджоникидзе

Становление

(Рапсодия на тему «Гия Канчели»)

Тишина и музыка. Сочетание понятий несовместимых, будто разрушающих друг друга. Нет ничего, — только музыка, в которую сейчас погружен Большой зал Московской консерватории. Печальный звон колоколов и человечнейшая мелодия струнных, словно изваянная из скорби и любви, страдания и надежды; ожесточение аккордов-«секир» и мягко наплывающие звуковые волны — это сосредоточенность раздумья и почти театральная яркость «действия», это удивительное чувство подъема на крутую вершину, словно ветерком доносящаяся сюда тема, вернее, обрывок ее...

Гия Канчели мне почти не виден, но токи его волнения странным образом передаются мне. Нет, это не мучительное ожидание успеха и аплодисментов, не тревога за оценку критиками и даже за концертную судьбу сочинения. В этом волнении — страстное желание растрогать слушателя, заставить его пережить красоту, возвысить его до нравственного очищения.

Чтобы до конца понять произведение искусства, нам следует кое-что знать об его авторе...

*

Дебют Канчели был встречен сдержанно, я бы сказал, с холодным любопытством. Была в его первых, еще незрелых опусах определенная — как бы сказать? — «бестактность»: он сразу и не особенно мягко дал почувствовать дистанцию между тем, что считалось канонизированным и тем, что собирался делать он сам.

То было для грузинской музыки «благополучное время» — начало 60-х годов, когда русло национальных традиций просматривалось вдоль и поперек, и, казалось, ничего другого не остается, как плыть по определенному фарватеру. Благополучие это поддерживалось в общественном мнении усердными фразами о самобытной почвенности — как будто существует раз навсегда установленный критерий этой почвенности — мертвый, не развивающийся.

Избыточный темперамент не всегда ощущает потребность в научной аргументации, и поэтому пафосу нападения удается атаковать всё «лицом с ним несхожее». А Канчели таким и оказался. К тому же, объективно говоря, в его первых сочинениях были уязвимые стороны: стиль только складывался, сквозь сито творчества проходила и инертная руда.

Однако были и единомышленники. Одни в него поверили искренне и сразу, другие старались казаться таковыми из соображений скорей тактических: если атакует ваш соперник, то правила игры пробуждают к жизни инстинкт защиты. В конечном счете нас интересует, однако, не столько психологическая, сколько фактическая сторона дела: для самоутверждения любого художника поддержка истинных товарищей может сотворить чудо, сняв барьер отчуждения и заставив поверить в собственные силы. И в этом отношении Канчели не был исключением. Исключением он был в другом — в невероятном упорстве и целеустремленности, с которыми он продвигался по намечен-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка