Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 39

ные задачи, — везде распознаются его манера, стиль, лицо, и лицо это не сливается с прочими. Великолепно подготовленный конкурсант стал артистом — что, собственно, и требовалось...

На уровне требований дня и пианизм Соколова, его техническое мастерство. И если кто-нибудь припомнит, что на последнем концерте в БЗК придирчивое ухо профессионала заметило кое-какие осечки в финале Седьмой сонаты Прокофьева (шел последний номер основной части программы, когда вполне естественно ждать усталости от любого исполнителя), можно возразить — мелкие неточности явились в данном случае тем исключением, которое подтвердило правило: игра победителя III Конкурса имени Чайковского на редкость точна. В свое время Ганс Бюлов полушутя-полусерьезно уверял, что концертирующему пианисту не противопоказано кое-где и промахнуться; иначе могут и не заметить, как трудна исполняемая им пьеса.

Добавлю, что техника Соколова еще и красива. Звучание рояля благородно, нигде и ничего резкого, жесткого. Бывает, любуешься уже самим тембром голоса иного певца или драматического актера. Так же заслушиваешься временами мягким, приятным, отлично поставленным «голосом» Соколова-пианиста.

И все же полного удовлетворения недавняя встреча с Соколовым в БЗК не принесла, прежде всего, из-за шопеновского раздела программы (четыре мазурки, соч. 30; полонезы es-moll, соч. 26 и As-dur, соч. 53; Прелюдия e-moll, Этюд a-moll, соч. 25). В силу некоторых особенностей художественной натуры Соколова, психической конституции и т. д., его, пожалуй, трудно отнести к шопенистам. В музыке Шопена — как ее ни трактовать, под каким творческим углом зрения ни рассматривать — всегда слышатся неожиданность, изменчивость, своеобразное rubato эмоциональных состояний. Импровизационность — как непременное условие сценического бытия. Один из лучших советских исполнителей Шопена — В. Софроницкий говорил, что на концертной эстраде у него может получиться так, как предварительно задумывалось, «а может быть и совершенно иначе» ⁵. У Соколова — даже в е-moll'ной Прелюдии или мазурках из 30-го опуса — все заранее и обстоятельно продумано, спланировано, упорядочено. Хочу быть правильно понятым: речь сейчас отнюдь не о недочетах или упущениях — речь о характере исполнительского мышления, о манере, стиле. О том, что роднит музыканта-интерпретатора с одними авторами и в какой-то мере отдаляет его от других.

И еще. Шопен в ряде своих произведений — это горестная душевная интонация, это настроения, определявшиеся Г. Г. Нейгаузом польским словом «źal» (скорбь, печаль). Горестной интонации не услышалось у Соколова ни в первой теме es-moll'ного Полонеза, ни в знаменитом Этюде cis-moll, соч. 25 (помню его по концерту ленинградца в прошлом году). Может быть, дают о себе знать какие-то личностные качества художника, тяготеющего скорее к гармонии, к modе́rе́ душевных движений, нежели к драматическим аффектам, конфликтности, кровоточащей экспрессии? Не исключено, что и так. Индивидуальность оттого-то и индивидуальность, что сполна выявляет себя в одном и исключает другое.

Более остального, показалось мне, удался Соколову чудесный юношеский опус Скрябина — Первая соната f-moll. Повеяло в ней подлинной увлеченностью и растревоженностью чувств и всколыхнувшимся темпераментом — всем тем, за чем перестает замечаться профессиональная культура, школа, техническая умелость. Много хорошего было также в Сонате As-dur, соч. 110 Бетховена, в Седьмой Прокофьева.

...Соколов, повторяю, преодолел за последние годы огромную дистанцию. Достиг очень и очень многого. Теперь не притормозить бы шаг. В моменты наибольших удач пианиста в его игре отчетливо просматриваются контуры завтрашнего искусства — впечатляющего в замыслах, концепционного, психологически емкого и масштабного. Хочется верить в это завтра.

*

Дмитрий Башкиров, о выступлениях которого мне давно уже хотелось рассказать, почти на двадцать лет старше Соколова. Его артистический путь значительно продолжительнее, чем у Могилевского или Наседкина. Пианист — в зените своей творческой карьеры.

У Башкирова звучное имя, устойчивый успех у массового слушателя. Случается, кое у кого в его положении нет-нет, да обнаружатся симптомы грозного недуга, название которому — духовная пресыщенность. Самое страшное, сокрушался как-то в разговоре один из

_________

⁵ См. сб.: «Воспоминания о Софроницком». М., 1970, с. 290.

известнейших наших музыкантов, это когда художник, особенно достигший уже большого мастерства, начинает чувствовать себя в искусстве, как в спальном вагоне прямого сообщения, со всеми удобствами... Башкирова в этом никак не упрекнуть. Вполне вероятно, что у него врожденный иммунитет против подобного недуга. Нет ничего более чуждого ему, нежели душевная статика, состояние творческой дремотности. Такова уж его натура — неспокойная, порывистая, импульсивная. Проявляющаяся, кстати, очень сходно и в жизни, и на концертной эстраде.

Не будь эпитет «флорестановский» так основательно стерт, лучшего определения пианизму Башкирова, пожалуй, трудно бы и подобрать. Его игра — фейерверк эмоций, не меркнущих с течением лет. Как и у каждого артиста с характерным, нестандартно очерченным лицом, у Башкирова — свои поклонники и свои творческие «полемисты». Он активно нравится одним (по справедливости говоря — преобладающей части аудитории), вызывая столь же активные возражения у других. Безучастных и нейтральных на его выступлениях встречать не приходится.

Его нередко укоряют в чрезмерной сценической взбудораженности. Наиболее рьяные из критиков (кулуарных, разумеется) идут дальше: в башкировской экзальтации, мол, театральность, наигрыш, поза... С этим согласиться решительно не могу. В горячности Башкирова, учащенном биении исполнительского пульса, ртутном темпераменте — его подлинное «я». Артист не рядится в тогу шумановского Флорестана, он и вправду близок ему по темпераменту, творческому духу.

За последнее время я слышал у Башкирова многих авторов — от Гайдна до Прокофьева, от Моцарта до Глазунова. Бывали клавирабенды, о которых с истинным удовольствием вспоминается и по сей день; бывало и то, что деликатные рецензенты именуют встречами дискуссионного порядка. Единственное, чего я не могу припомнить, — просчетов Башкирова с репертуаром, ущерба, понесенного им из-за неудачно отобранных пьес. Этой стороне дела он, как и подобает опытному мастеру, придает большое значение. «Мои концертные программы становятся с годами все более избирательными, — говорит Башкиров, — и, хотя авторы в программах меняются, круг моих привязанностей несколько сужается... Я нахожу свое "амплуа"» ⁶.

Мне очень нравится у Башкирова музыка Дебюсси; на слуху его превосходные интерпретации «Дельфийских танцовщиц», «Прерванной серенады», «Танца Пека», «Менестрелей» и многого другого. Нравится чудесный сплав, что можно видеть у артиста в лучшие его минуты: увлеченности — с точностью, страсти — с чистотой форм, экстатического порыва — с элегантностью пианистической чеканки. Говорят, играющие на рояле, подобно живописцам, тяготеют кто к жирным масляным краскам, кто к гуаши или акварели, кто к остро отточенному «звуковому карандашу». Башкиров — склонный к романтической экспрессии, но не к буйству красок, не к размытым линиям и не к бесформенным мазкам — ассоциируется у меня с пианистом-гравером: тонкий звуковой узор на сочном эмоциональном фоне... Оттого-то и хорош в его передаче «аристократ» Дебюсси; хороша классика: Гайдн (Соната Es-dur, 24 февраля, БЗК), Моцарт (Соната B-dur, 24 февраля; а также три концерта для фортепиано с оркестром, БЗК 3 марта), Бетховен («Лунная соната» 24 февраля, несколько сонат в сезоне 1974/75 года). Хорошо все то, что требует, попутно с чисто музыкальными решениями, и умелого плетения изящных фактурных кружев.

Труднее согласиться с Башкировым-интерпретатором в тех случаях, когда музыкой диктуются резкие контрасты, смены-перепады настроений: патетика — лирика, эпика — размышление, agitato — grave и т. д. Уже говорилось, что иные вечера пианиста носят дискуссионный характер. К примеру, его сравнительно недавнее выступление со Вторым концертом Брамса. Причина, по-моему, в некоторой однотонности эмоционального колорита. От башкировской трактовки Брамса постоянно пышет жаром, веет раскаленной экспрессией, беспрестанно бьет током высокого нервного напряжения. Иной из слушателей, поначалу увлеченный и захваченный, в конце концов начинает утомляться; ему хочется каких-то других чувствований, душевных состояний — тем паче, что ими потенциально так богато исполняемое произведение; он жаждет чего-то более монументального, величавого, неспешного. Модуляции в эти эмоционально-психологические «тональности» у Башкирова не слишком часты и не так уж ярко выражены. Причем не только в концерте Брамса; то же в b-moll'ной Сонате Глазунова (БЗК, 24 февраля), в некоторых других пьесах.

_________

⁶ См.: «Советская музыка», 1973, № 12 (разрядка моя. — Г. Ц.)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание