(продолжение «Гости "Московских звезд"»)

Второй симфонии Брамса от начала и до конца господствовала стихия проникновенного, теплого пения. Песенная основа брамсовского симфонизма, скрытая от многих импозантностью классических форм и оркестрового изложения, была убедительно выявлена дирижером и оркестром. Нечего и говорить о пленительном звучании таких «стопроцентно» песенных эпизозов, как побочная тема первой части или главная тема финала. Но и массивные акцентированные унисонные ходы по звукам септаккордов, столь типичные для брамсовского языка, нигде не теряли певучего характера; сохранялся он и в драматических tutti. Во второй части, при всей сосредоточенности и агогической строгости ведения мелодии дирижером, оркестр «дышал» на удивление свободно и естественно. (Может быть, виолончели в верхнем регистре звучали чуть жестковато по тембру, но это уже вопрос качества инструментов и индивидуального мастерства их владельцев). Отлично ощущая меру допустимой в данной симфонии контрастности, Ефимов не позволил себе никакой грубоватости в танцевальных эпизодах Scherzo, а в финале он удачно избежал какой бы то ни было суеты и спешки, совершенно противопоказанных Брамсу, и, расчетливо приберегая силы оркестра, до времени слегка приглушая краски, создал ликующе-звонкую концовку, достойно увенчавшую эту замечательную интерпретацию — одновременно глубокую и естественную, прочувствованную и строгую.

Большую — не просто ансамблевую, но, я сказал бы, артистическую чуткость обнаружили дирижер и оркестр в Фортепианном концерте Моцарта d-moll (К 446), исполнение которого Е. Новицкой не побоюсь отнести к числу явлений выдающихся. Отказ от всякого рода искусственных членений музыки ради «пианистических удобств», выразительнейшая фразировка в строгих ритмических рамках, «говорящие» паузы (у пианистов особенно редкие) — все это, в конце концов, лишь свидетельства высокой общей исполнительской культуры, присущей, конечно же, не одной Новицкой. Поразительно другое — зрелость мышления, мудрость художественной интуиции, позволившие молодой еще артистке проникнуть в те труднодоступные

(продолжение «Успех симфонического из Риги»)

но и об ответственном отношении к труду, о вдумчивом подходе к каждому произведению и настоящей преданности искусству.

Но вернемся к вечеру в Колонном зале. В программу первого отделения вошли произведения Я. Иванова. Партитура и оркестровые голоса одного из них — Концерта для виолончели с оркестром, созданного в 1938 году, — погибли в годы войны в Риге вместе с двумя первыми симфониями и другими сочинениями композитора. В 1945 году он по памяти восстановил Концерт, внеся в него небольшие изменения. В этой второй редакции произведение исполняется в наши дни и весьма популярно в Латвии. Солистом выступил старейшина латвийских виолончелистов, отличный музыкант Э. Бертовский. Наиболее интересной показалась вторая, медленная часть с ее красивой кантиленой.

Отличное впечатление оставила симфоническая картина Иванова «Лачплесис» (1957). Легендарные подвиги вождя народных восстаний в XII–XIII веках против тевтонских крестоносцев были воспеты в поэме латышского классика А. Пумпура и затем в стихотворении поэта Я. Судрабкална, которое и легло в основу партилитуры Иванова. Музыка «Лачплесиса», благородная и возвышенная, оставаясь национальной в своей основе, несколько напоминает образы Н. Мясковского.

Исполнение Девятой симфонии Бетховена (ее мы услышали во втором отделении) — труднейший экзамен для всех участников, но прежде вего для дирижера. Она требует от него, с одной стороны, мудрости философа, с другой — беспредельной увлеченности музыкой. Дирижер должен проявить здесь истинное величие духа. Позволю себе утверждать, что Синайский обладает уже многими из этих качеств. Показалось удивительным: ни молодость дирижера, ни скромный стаж не помешали ему безошибочно ощутить грандиозную сложнейшую форму симфонии. Органическое сочетание яркого темперамента с чувством меры и безупречным художественным вкусом, который проявился, в частности, в точном следовании всем без исключения авторским указаниям. Так, например, в первой части, замедление, предложенное Бетховеном в пределах одного такта, не растягивалось дирижером на два, а то и на четыре, как это нередко делается. Темпы были великолепными, неторопливыми, в характере традиций великих дирижеров первой половины нашего столетия (имею в виду, прежде всего, величайшего бетховениста О. Клемперера). Монументальность и величественность прочтения ничуть не мешала Синайскому сохранить в каждом такте высокий эмоциональный накал. Особенно это сказалось в третьей, медленной части. Для меня никогда не было сомнений: понять истинную ценность дирижера можно прежде всего тогда, когда он проводит медленные части симфоний Моцарта и Бетховена, где нельзя спрятаться ни за внешнюю энергичность, ни за пышный оркестровый наряд. Синайский выдержал это испытание. Остается добавить, что солисты пели превосходно, звучание сводного хора радовало безупречной чистотой интонирования, в том числе и в технически трудных эпизодах, и особенно красивой, единой для всего коллектива тембровой окраской звука. Словом, исполнение Девятой симфонии Бетховена латышскими музыкантами стало ярким событием музыкальной жизни Москвы.

Г. Юдин

(продолжение «Гости "Московских звезд"»)

глубины музыкального мира Моцарта, где под оболочкой галантного стиля нередко живет ощущение трагической непрочности бытия. Минские музыканты отлично уловили внутреннее напряжение, скрытый огонь, излучаемый игрой солистки и, несколько расширив принятую для Моцарта эмоционально-динамическую амплитуду, подчеркнули драматизм музыки, не остановившись и перед истинно демонической оркестровой «вспышкой», последовавшей за начальным фортепианным solo финального Rondo.

Великолепным завершением программы стала Сюита из балета «Тиль Уленшпигель» Е. Глебова. Эта темпераментная, сочная, ярко театральная музыка, без сомнения, достойна всесоюзной аудитории, и трудно понять, почему она ее до сих пор не получила. Начиная с первого «гомерического хохота» оркестра — родился Тиль! — партитура обрушивает на слушателя сверкающий водопад разнохарактерных образов, сцен, эмоций. При том, что композитор пользуется в основном традиционной техникой письма, его сочинение отличается подлинной самобытностью. В сегодняшней музыке это не такое уж частое явление. Правда, народные сцены заставляют иногда вспоминать соответствующие эпизоды прокофьевского балета «Ромео и Джульетты», но не столько близостью стиля, сколько сходством общего представления о «ренессансной толпе».

Блистательным воплощением партитуры Глебова, требующей быстрых перевоплощений, артистической виртуозности, острохарактерной экспрессии, оркестр и дирижер еще раз доказали широту своих исполнительских возможностей. А это сулит слушателям немало интересного при следующей встрече с их искусством, которой, надо надеяться, нам не придется ждать еще сорок лет.

Активнее репертуарный поиск!

Конец филармонического сезона в Москве был насыщен множеством значительных событий. Богат он был, как и в предыдущие месяцы, и сольными концертами скрипачей. Т. Гринденко, О. Каган, В. Климов, В. Спиваков, С. Снитковский, Э. Грач, Ж. Тер-Мергерян, И. Бочкова, Н. Яшвили порадовали слушателей новыми программами. Остановлюсь лишь на последних трех концертах. Их программы весьма характерны для сегодняшних филармонических вечеров скрипачей.

Искусство Ж. Тер-Мергеряна всегда пленяет своей артистичностью, утонченностью, гармоническим сочетанием виртуозности и благородства вкуса. Певучему, красивому звуку своего инструмента скрипач умеет придать множество выразительно-смысловых оттенков. Все эти качества проявились и в рецензируемой программе (Большой зал консерватории, 22 мая).

Первое отделение открыла Пятая соната Бетховена («Весенняя»), исполненная Тер-Мергеряном вместе с пианисткой З. Закарян. В их интерпретации господствовал мягкий, светлый лиризм. Логическим центром в такой трактовке стала великолепно сыгранная вторая часть. В Чаконе Баха, объединяя группы вариаций в смысловые драматургические комплексы, Тер-Мергерян сумел передать масштабность, глубину, монументальность баховского шедевра. Внимание неослабно приковывали огромные пласты динамических нарастаний, эмоциональная напряженность, полнозвучие в кульминациях (после одной из них в D-dur'ном эпизоде поразило бесконечное захватывающее дух legato). Разнообразие тембровых характеристик вариаций, свободное, естественное штриховое дыхание, рельефность интонирования свидетельствовали о том, что перед нами большой мастер.

Во втором отделении артист темпераментно, с неподдельной искренностью, исполнил Балладу В. Овчинникова и пьесы — Славянский танец e-moll Дворжака в мастерской транскрипции Ф. Крейслера и оригинальную Мазурку Дворжака (ор. 49). В последней скрипачу удалось убедительно показать ее фамильное сходство со Славянскими танцами, верно воспроизведя национальный дух музыки чешского классика. А вот сам Славянский танец e-moll прозвучал с некоторым оттенком салонности.

Наибольший успех во втором отделении выпал на долю Трех мифов Шимановского, сыгранных на редкость одухотворенно. Артист тонко воспроизводит неповторимое своеобразие каждого мифа-поэмы. Взволнованно-эмоциональный «Фонтан Аретузы» сменился «Нарциссом» с его благородством очерченных линий, пластикой «расцветающей» мелодии. Нельзя и здесь не упомянуть снова о мастерстве пианистки З. Закарян, составившей превосходный по звуковому колориту дуэт с солистом, во многом способствовавшей воссозданию импрессионистски многокрасочной палитры мифов. Особенно ярко это проявилось в третьем из них — «Дриады и Пан», где мы словно слышали журчание лесного ручья, шелест листвы, таинственные зовы флейты Пана.

Концерт завершился Шестой сонатой Изаи, известной своими немалыми техническими трудностями. Воссоздание новаторских инструментальных приемов, свойственного сонате богатства колористической палитры было подчинено раскрытию содержания музыки. Тер-Мергерян предстал перед слушателями тонким интерпретатором, ушедшим от искушения блеснуть своим великолепным техническим аппаратом.

Не менее яркое впечатление оставил концерт Ирины Бочковой (Большой зал консерватории, 25 мая). В ее игре подкупают своя, ни с кем не схожая интонация, поистине «реактивный» темперамент: она заражает слушателей творческой активностью, динамизмом. Искусству Бочковой присущи ораторские черты — она спорит, доказывает, убеждает и всегда художественно обоснованно. В Теме с вариациями