Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 14

ло, то во всяком случае его родины. Вместе с тем, жизнь художника — жизнь героическая, и это определяет такие черты музыки Канчели, как сила внутреннего сопротивления, интонация понимания и сочувствия, убеждения и веры. Более назойливая «литературность» внесла бы в симфонию натурализм, а полное игнорирование локального колорита лишило бы духовность конкретности.

В Четвертой почти не ощущается поток «линейного времени», оно не воспринимается как шкала событий; мы скорее чувствуем наплывы некой перспективы, взятой в состоянии покоя. Все намеренно «приостановлено», но ощущения неподвижности нет, так как поднятые композитором образные пласты, несущие живость переживания, вызывают эмоциональный отклик. Именно острота переживания свидетельствует, что «время» Микеланджело не окончательно растворено в современности, и что, покинув арену действия, оно пребывает в сознании человечества.

Музыка способна подсказать параллели между композитором, с одной стороны, и драматургом, живописцем, скульптором — с другой. В данном случае наиболее правомерными мне кажутся параллели между музыкантом и драматургом, живописцем, так как чисто драматургическая идея симфонии дает возможность решать колористические задачи, а в красках тембра и гармонии высвечиваются контуры целеустремленной драматургической идеи.

Как и все, что пишет Канчели, Четвертая пронизана верой в силу красоты, и эта вера ярче всего выражена в красоте самой музыки. Если разумный выбор форм и средств выразительности самое непосредственное и самое веское доказательство свободы творческой воли, то самоограничение и самодисциплина, способность отсекать все, что не относится к существу замысла, — самое явное проявление культуры художественного дарования. Путь к совершенству не знает границ, но когда сравниваешь произведения Канчели разных лет, то убеждаешься в солидности дистанции, которая лежит между Четвертой и даже непосредственно предшествующими ей опусами. Коротко новизну эту можно определить так: психологизация как динамический импульс стилистической эволюции творчества композитора. Отсюда — те жанровые и интонационные сдвиги, которые ощущаются в данном произведении в сравнении с его предшественниками.

Хотя симфония всецело инструментальна, ее вокальная природа проявляется с решительной последовательностью, а взаимосвязь с традиционными истоками свидетельствует о преодолении композитором внутреннего страха перед ретроспективностью стиля.

Слишком много можно назвать причин, которые для серьезной концепционной музыки превращают благозвучие в «запретную зону». Среди них не последнюю роль играет стремление авторов к созданию драматически-действенных партитур с обилием острых средств из резервуара диссонансов. Правы или не правы такие авторы — это вопрос, который нужно решать в каждом конкретном случае. Но во всех случаях ясно одно: когда среди «излишеств остроты» возникают острова благозвучия, их красота неотразима, они подобны прорывам света и ассоциируются с этическим началом. И подлинные драматурги-мыслители прекрасно учитывают такой эффект, мастерски пользуются им.

В Четвертой симфонии Канчели не убоялся нарушить «табу» благозвучия. Я имею в виду изумительную по выразительности мелодию челесты, льющуюся на фоне мягкого сопровождения арфы, пронизанную секстовостью, создающую ощущение человечности, грусти и покоя. Эту мелодию хочется назвать «лютневой» — настолько характерны ее благородный тон и тембральная окраска.

Истинное сопереживание слушателя обозначает момент возвращения музыки к своей человеческой сущности. Лирическая выразительность укорачивает этот путь и до конца обнажает природу музыки именно как человеческой ценности... Свет «лютневой» мелодии разливается по всей музыкальной ткани и, естественно, по ней мы можем судить и о самой ткани, и о пронизывающей силе света, силе «излучения», силе удивительной мягкости и звенящей напевности. А сочетание непосредственно-общительного и изящно стилизованного выполнено на уровне, отличающем лучшие достижения современного неоклассицизма.

Особая тема — стереофоническая природа оркестра Канчели. Обладая великолепным акустическим чутьем, композитор стремится к многоэтажности звуковых линий, подчеркивая их образно-психологическую, фактурную и функциональную автономность посредством определенных «воздушных прокладок» между отдельными голосами. Музыка возникает словно из глубин сознания и пространства — возникает в разных точках, будто очерчивая огромное поле художественного действия, где есть звучание и безмолвие, кипение жизни и глубокая созерцательность. И все это составляет крепко спаянную единую образную систему.

Объем звуковых комплексов в симфонии — как вертикальных, так и горизонтальных — максимально сжат, порою сводится к «точке». Логика движения обеспечивается «перетекаемостью» одной фактуры в другую, плавностью тембрового сопоставления или, наоборот, подчеркнутой резкостью сдвига, и, конечно, игрой инвариантов главного мотива, на какое-то мгновение словно уходящего из «поля зрения», но тем не менее, нигде не обрывающего нити развития; наконец, полнейшей определенностью всех образно-тематических элементов вплоть до того, что появление каждого из них воспринимается как грань формы. В целом драматургический процесс в симфонии Канчели можно рассматривать как постепенное уплотнение звуковой ткани (собирание рассеянных по всем регистрам «клеточек») с последующим ее расщеплением в послекульминационной фазе⁷. При этом в изобретательно ритмизованной аккордовой фактуре запечатлена воля к действию, активная жизнеутверждающая сила.

Музыку трудно себе представить без непосредственно-образного воплощения идеи прекрасного. Канчели не только не избегает «непосредственного созерцания красоты», но, напротив, превращает лирическую экспрессию в центр художественной системы, в тот центр, к которому подтягиваются и где выявляется смысл всех линий развития.

*

Симфоническое творчество Канчели мне представляется восхождением на одну гору. Но с каждой высоты горизонт отбрасывается дальше, открывая невиданные ранее дали и позволяя заглянуть в глубины человеческого бытия. Особенности художественной позиции композитора заключаются, с одной стороны, в новизне психологического тонуса его музыки, свежести взгляда на человека, а с другой — в отражении того уровня культуры, который образуют устойчивые ценности национального искусства. Эти два фактора не только взаимодополняют и обогащают друг друга, но и составляют неразрывное единство — фундамент собственно музыкального стиля.

В последнее время мы часто говорим о романтизме в советской музыке, понимая под этим усиление субъективной окраски звуковых образов, их яркую эмоциональность и т. д. Что касается романтических черт музыки Канчели, то они прежде всего — суть выражения пафоса жизнеутверждения, возвышающей мечты, способности драматически ощущать красоту. Наверное неслучайно и то, что симфонии Канчели подобны одночастным поэмам с вариантно-вариационным развитием и образным содержанием, которое при психологической интенсивности поражает почти театральной зримостью контрастов. Все это также заставляет вспомнить о принципах романтического симфонизма. Неслучайно и то, что романтический симфонизм — симфонизм исконно программный, хотя музыка Канчели, как уже отмечалось, никакой сюжетной программностью не обладает и тяготеет к обобщенной образности. «Сюжеты» же его симфоний — «сюжеты» становления ведущей идеи, «сюжеты» живого произрастания формы. Композитор властно заставляет слушателя следить за этим процессом.

«Бессюжетность» специфики музыки, трудность ее соотнесения с плотью фактов и предметным миром усложняют задачу расшифровки того пласта содержательности, который получает выход в действительность. Наша современность в симфониях Канчели дает о себе знать в самом психологическом тонусе, напряженности его, вне поверхностной, глубинной опоре на принципы современного интонирования.

Пусть философы спорят о взаимоотношениях эстетического и морали. Искусство тем временем реально утверждает гармонию добра и красоты. Нравственное у Канчели проявляется в беспокойстве ищущей мысли, преодолевающей испытания, в удивительной гармонии, которая понимается как исконно этическая ценность.

Канчели создал свой стиль и, как это ни громко звучит, свой тип симфонизма. Он разрабатывает его упорно и последовательно, не оставляя находку лишь тому сочинению, где она была обретена, искусно используя найденное в последующем опусе. Все это доказательство не только целеустремленности, но «отсутствия случайности» в творческих поисках композитора. При всем том, что каждая его симфония — законченная концепция и вполне может рассчитывать на долгую концертную жизнь, в совокупности они выстраиваются в ту цепочку, где в первом же звене предвосхищаются дальнейшие, а в последнем продолжает звучать струна, задетая в первом. В силу этого правомерно

_________

⁷ Кстати, длительность динамического затухания — небезопасное предприятие, ибо интерес слушателя может погаснуть раньше, чем полностью «дотлеет» музыкальная мысль. После кульминации отдельные голоса, тем не менее, не спешат покинуть арену действия. Медленно возвращается к исходному тезису скорбный мотив струнных и печальный колокольный звон. Переход к тишине столь органичен, что она словно включается в форму, как бы по-своему продолжая ее, «продлевая мгновение»...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание