Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 15

говорить и о качестве самих приемов выразительности, об их огромной действенной силе, гибкости и емкости, способности решать различные художественные задачи. Никому не противопоставляя данного автора, хочется лишний раз напомнить: лучше идти по пути обогащения образно-интонационного мира, не заботясь специально о тех или иных средствах, чем лихорадочно менять их ради прикрытия инертности художественной мысли.

Из всех компонентов композиторского мастерства Канчели чуть ли не первой получила всеобщее признание оркестровка. Действительно, оркестровое сознание его с самого же начала оказалось раскрепощенным от канонов, щедро изобретательным, хотя в партитурах этого автора мне трудно указать моменты специально декоративные, решающие лишь колористические задачи. Его оркестр подлинно интонационен, несмотря на богатство чисто тембральных эффектов. Если театральная яркость сопоставлений — общестилевое свойство музыки Канчели, то непосредственнее всего она сказывается именно в принципах инструментовки. Он любит поручать ансамблю медных главный мелодический тезис, провозглашая его в плотном аккордовом изложении: в тихих же эпизодах звуковая разряженность порою заставляет слушателя пребывать на грани слышимого. Во всех симфониях композитора немало насыщенных хоральных фрагментов, где использованы довольно сложные вертикали, но он тяготеет и к прозрачным soli деревянных, к их легким «безгрунтовым» краскам.

Природу симфонического мышления Канчели, разумеется, во многом определяют и принципы формообразования. Доминирующими здесь, как уже неоднократно отмечалось, оказываются резкость и внезапность сопоставлений, при которых сохраняется ток единого интонационного движения, порой обнаруживающегося и «на расстоянии».

Форма симфоний Канчели складывается как процесс становления «многоканального мелоса». Кристаллизация, собирание темы — исходный принцип такой формы. Все «до этого» — словно бы предъикт.

Грузинский композитор, конечно же, очень чувствителен и к гармонической выразительности, как функциональной, так и сонорной. Он часто обращается к средствам гармонического обострения хорошо обжитым в музыке XX века (дублирование голосов в септиму и нону, сцепление смежных тонов, приемы затуманивания тональной опоры наслаиванием орнаментальных фигураций и т. д. и т. п.). Встречаются у него и звуковые комплексы с нейтрализованной гармонической функцией при гипертрофии ударной ритмичности; как-никак перед нами художник, работающий после «Весны священной»! В других ситуациях (например, в каскадах вихревых пассажей) Канчели способен так «размазать» гармонию, что она полностью растворяется в пульсации движения. Тем не менее музыка его тональна и, как было показано выше, в конечном счете диатонична. (Я не вдаюсь здесь в уточнение таких понятий, как «усложненная диатоника», «хроматизированная диатоника» и пр. — это дело специальных исследований.)

Но, разумеется, самое главное, что необходимо иметь в виду при исследовании музыки Канчели, в частности, ее национальной характерности, — это склад его мелодики. О прямых заимствованиях из фольклора здесь не может быть и речи: он их избегает даже в прикладных жанрах, даже в «документальных» зарисовках. Говоря иначе, ни при каких условиях композитор не позволяет «сырью» взять верх, вырваться из условий, продиктованных художественной задачей. Коль скоро зашла речь о фольклоре, следует сказать, что Канчели вообще не сторонник «торопливого сближения», налаживания поверхностных и потому непрочных с ним связей. Он очевидно не ощущает пристрастия к тому типу народно-творческих опор, которые словно «торчат» из композиторского опуса, не проявляя готовности каким-либо образом вписаться в него или хотя бы вживить его в себя. Это касается, кстати, и живой интонации, нередко прорастающей среди обильных плевел музыкального быта. В отборе их Канчели неизменно строг и, я бы сказал, безжалостен. Ему нужна интонация большого психологического потенциала, которая выдержала бы развертывание в истинно симфоническую форму, обеспечила бы ее целостность.

Вобрав в себя стилевые тенденции разных истоков, музыка Канчели отнюдь не порвала связь с этими истоками и одновременно не предоставила им возможности «свободного самовыражения», что привело бы к эклектизму. Различные культурные пласты, следовательно, и не упраздняются и не существуют в его творчестве в прежнем своем значении. Они взаимопроникают, обновляются, обогащают друг друга. При этом какой-нибудь джазовый элемент, например, преображается таким образом, что он уже не умещается в рамках джазового стиля; черта, генетически связанная с грузинским народным музицированием, не способна возвратиться в него, не нарушив старую традицию;

ритмо-интонационный импульс, возникший благодаря влиянию Стравинского, лежит на другой параллели образной системы...

Итак, композиторская техника Канчели вычерчивается в вечном единоборстве, взаимопроникновении и взаимостолкновении стилевых контрастов, которые и обуславливают раскованность стиля, его полноту и гибкость, позволяя автору экспериментировать «по широкому фронту». При совершенстве и законченности его музыки, она постоянно находится в состоянии устремленности к той вершине, для которой данное сочинение лишь ступень лестницы, уходящей ввысь. Отсюда ощущение движения живой мысли, которая никогда не исчерпывает себя. Быть может, в этой открытости в будущее — одна из самых привлекательных сторон личности и творчества Канчели.

*

...Гия слушает музыку, я же слушаю Гию. Нет, он и слова не произнес с тех пор, как началась симфония — симфония боли и страдания, сопротивления и борьбы, горя и надежды. Не его симфония — другого композитора. Весь он поглощен этой смелой музыкой, захвачен ураганом чувств, неистовым звуковым потоком, который словно обжигает его. Я это ощущаю, хотя и не в характере Гии жестикуляция или сколько-нибудь заметная мимика. Лишь глаза выдают его состояние.

Он слушает симфонию не впервые. Он присутствовал на двух ее премьерах в разных городах, специально поехав туда. А быть может, автор проигрывал ее ему на рояле, когда оба, уединившись в горах, словно одержимые работали над своими сочинениями. Подгоняемые не сроками и не договорами, а внутренней жаждой сказать то, что каждый из них считает истиной.

Гия слушает напряженно, и я знаю, откуда это волнение. Нас в комнате несколько человек, и ему хочется, чтобы симфония понравилась всем без исключения, чтобы все поняли ее красоту, постигли ее глубину. Это его черта. Вере в прекрасное тесно только в нем самом, она стремится овладеть всеми теми людьми, чувству эстетического которых он доверяет. Защищая искусство близкое себе по духу и направленности, Гия, быть может, сам не отдавая себе в этом отчета, по-своему самоутверждается.

Да, это правда, композитор — прежде всего музыка, созданная им. Но и музыка прежде всего отражает личность своего творца. Если бы это личностно-неповторимое поддавалось точному анализу, его можно было бы продуцировать, воспроизводить. Мне не хочется уподобить его «веществу», которое полностью растворилось в материале музыки. И откровенно говоря, художника я ценю прежде всего за интенсивность излучения такого «вещества». Думается, что личностно-неповторимое объясняет секрет того, что традиции подлинных художников живут, а дословно повториться в искусстве ни одному не удалось.

Канчели обладает своим личностно-неповторимым голосом, своей темой, своим взглядом на мир. Я сравнил путь Канчели-симфониста с восхождением на одну гору. Теперь, когда он, по всей видимости, достиг ее вершины, встает вопрос: что же дальше? Разумеется, можно было бы на той же горе избрать «иные тропы» и пойти по ним. Быть может, для альпиниста это была бы увлекательная задача, но для художника — скорее всего нет. Музыка имеет дело не с пространством, а с временем, и она не должна растрачивать себя на повторения. Конечно, есть свой смысл и в повторах — да еще какой! Но повторим — время в музыке измеряется все-таки вторжением в неизвестное, обновлением эстетической и технологической концепции.

Трудно предугадать, какими будут новые «слова» Канчели, но верится, что у него достанет сил и мужества, фантазии и просто артистического честолюбия, чтобы вырваться из созданного им мира, опередить самого себя во имя новых просторов, во имя правды, рождающейся в нашей трудной и одновременно удивительно радостной эпохе, в новом мироощущении человека, поднимающегося в гору, — правды, во многих своих чертах уже выраженной Канчели, но неисчерпаемой, всегда ждущей своего каждого нового часа, новой характерной образности. Ибо Канчели обладает действительно выдающимся композиторским дарованием, пытливостью ума и — пусть не сочтут это за сентиментальность и проявление одной лишь товарищеской привязанности — сердцем честного художника, умеющего радоваться радости других и переживать страдания других. Музыка воспитывает прежде всего своего творца, иначе нечего было бы надеяться на ее воздействие на других. В этом смысле у Гии Канчели превосходный педагог...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание