Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 52

рукопись никогда им не слышанного, очень сложного сочинения, принесенного в класс другим учеником профессора. Юлиан подошел к пульту, перевернул ноты «вверх ногами» и сыграл это сочинение, как говорится, без сучка и задоринки от начала до конца. Это был, конечно, «фокус», свидетельствующий, однако, о многом.

Еще один случай. Ситковецкому предложили через два дня сыграть в Сочи с Госоркестром СССР Концерт Б. Дварионаса. Он согласился, хотя к тому времени знал только вторую и третью части. В поезде — выучил глазами первую часть, придя на репетицию с оркестром, играл ее уже наизусть, а вечером выступал с блеском.

То же — в квартетной практике. После концерта, в котором прозвучал один из новых квартетов Д. Шостаковича, кто-то из квартетистов упрекнул Ситковецкого в том, что он в одном месте перепутал штрихи. Юлиан как-то особенно обаятельно улыбнулся и, порозовев от смущения, признался, что забыл свою партию дома и играл наизусть. Подобные детали, как и многие другие, позволяют судить о редкой природной одаренности Ситковецкого.

И еще. Все, что он играл, было всегда «чисто» по вкусу, по стилю, по манере, подкупало необычайной естественностью, красотой фразировки, что делало его игру на редкость обаятельной.

Очень любил Юлиана его учитель — Абрам Ильич Ямпольский, с интересом следивший за развитием своего ученика. Я помню, как Абрам Ильич обращал наше внимание на те или иные детали в игре Ситковецкого, а когда тот работал в классе над Первым концертом Д. Шостаковича, профессор говорил: «Посмотрите, как интересно развивается этот музыкант», — и это было так незадолго до смерти Ситковецкого.

Исключительно благотворную роль в творческой жизни Юлиана сыграло содружество с замечательной пианисткой Беллой Давидович. Их великолепный по мастерству ансамбль доставлял огромное наслаждение слушателям.

Ситковецкий отличался удивительной честностью, доброжелательностью, всегда готов был помочь людям и по-человечески, и творчески. Помню, на Конкурсе имени Э. Изаи в Брюсселе Юлиан оказывал помощь молодому музыканту из другой страны. Будучи сам участником конкурса, он на всем его протяжении занимался с этим скрипачом, отрывая от своих занятий столь необходимые часы. Это ли не пример его душевной щедрости!

Я уверен, что если бы Юлиан Ситковецкий жил сейчас среди нас, то его имя сверкало бы в числе имен лучших музыкантов современности. Несомненно, дарование его было выдающимся, мастерство — феноменальным.

Недавно в связи с 50-летием со дня рождения Ю. Ситковецкого, отреставрированы его записи, выходит альбом пластинок, и я надеюсь, что новые и новые поколения музыкантов и любителей музыки по достоинству оценят искусство этого выдающегося, столь рано ушедшего от нас, мастера скрипки.

Ан. Александров

Воспоминание о Станчиском

С Алексеем Владимировичем Станчинским я познакомился в Москве должно быть в 1907 году, когда по совету Сергея Ивановича Танеева начал заниматься гармонией с Николаем Сергеевичем Жиляевым.

Станчинский — мой ровесник (мы оба родились в 1888 году), но в музыкально-теоретическом обучении он был более подвинут, чем я. В 1907 году он уже занимался контрапунктом с Танеевым, однако к Жиляеву, обожавшему его, приходил часто, показывал свои новые сочинения и пользовался советами Николая Сергеевича. Мы оба росли под перекрестным влиянием этих двух замечательных музыкантов, столь разных по своим философским и художественным убеждениям. Жиляев был страстным поклонником новых идей в искусстве, считал своими кумирами Скрябина и Дебюсси. Танеев же, как известно, был резким противником «модернизма», он воспитывал нас на Бахе и классиках, а из русских композиторов — на Чайковском. Это перекрестное влияние, я думаю, приносило нам пользу. Оно удерживало нас в известных разумных границах, рваться из которых свойственно молодежи.

Талант Станчинского сразу произвел на меня впечатление, подогреваемое к тому же неизменными восторгами Жиляева. Я тогда сочинял плохо, был очень робок, легко поддавался влияниям и очень доверял мнениям

о своих «сочиненьицах» уважаемых мною музыкантов. Станчинский имел уже свои убеждения и выражал их уверенно. Сейчас я могу сказать, что запомнившиеся мне суждения его о некоторых моих пьесах были совершенно правильны. Он верно отмечал хорошие и слабые места в них, и мне было очень приятно, когда позже, в 1909 году, он вместе с Жиляевым одобрил мою Предлюдию fis-moll (op. 1, № 1). Жиляев считал, что это первое мое сочинение, «в котором нельзя ничего прибавить или убавить», а Станчинский добавил, что, по его мнению, «индивидуальность автора сказалась здесь в синтезе Скрябина и Калинникова». Не знаю, так ли это, но отзыв интересный. Однажды я даже сознательно подражал Алеше. Мне понравилась его фортепианная прелюдия D-dur на ⁷/₁₆, и я сочинил этюд на ¹⁴/₁₆(вошедший впоследствии в цикл «Былая одержимость»). Правда, размером и ограничилось сходство наших пьес, но, во всяком случае, идея была заимствована у Станчинского.

Мы встречались с Алешей у Жиляева и у Танеева, ходили друг к другу в гости. В 1910–1911 годах он давал уроки гармонии моей жене Н. Г. Александровой. У Танеева мы часто играли в четыре и шесть рук органные сочинения Баха. Танеев очень любил Алешу, считал его глубоко талантливым, приводил всегда в пример его прилежание и успехи в работе, то есть в изучении контрапункта к формы. Сочинения Станчинского, по моим наблюдениям, Танееву не нравились, он не одобрял их «направленности», но никогда не говорил автору резкостей (по крайней мере, в моем присутствии). Однажды при мне Алеша играл Танееву свою Прелюдию es-moll. Тот слушал стоя, с нотами в руках. По окончании он со сдержанной усмешкой сказал по поводу коды прелюдии: «Неужели про это Николай Сергеевич говорил мне, что похоже на Баха?» И больше ничего. Жиляев, напротив, всегда восторгался новыми сочинениями Алеши. Однажды, помню, пришел я к Жиляеву утром на урок и застал его в волнении расхаживающим по комнате. «Я всю ночь не спал, — сказал он. — Вчера Алеша показывал мне такое сочинение!!!» Это была прелюдия в лидийском ладу.

Добрый, хороший человек, Станчинский был натурой очень возбудимой, увлекающейся. Он много читал, многим интересовался (в том числе философскими проблемами) и о том, что в данный момент его волновало, говорил всегда с пылающими глазами. Предметы увлечений он избирал иногда какие-то странные. Вдруг он, например, начинал бурно интересоваться всевозможными способами казни и рекомендовал мне прочесть ужасный «Сад пыток» Пьера Лоти и что-то еще Гюисманса. Однажды в Дюдькове (подмосковная деревня, где у Танеева был дом) на прогулке с Танеевым, В. А. Булычевым и мною Алеша — опять-таки с «пылающими глазами» — внезапно спросил, что каждому из нас больше нравится: день или ночь? (Он тогда увлекался Тютчевым.) Танеев решительно и серьезно отчеканил: «Конечно, день». Алеша грустно произнес: «А мне ночь». В другой раз, тоже в Дюдькове, Алеша обратился ко мне с предложением: «Пойдемте на обрыв и повесимся». Тон его был серьезен и грустен.

Все подобные вещи говорили, конечно, о приближении психического заболевания. Целый год Станчинский провел в буйном отделении психиатрической лечебницы. Он галлюцинировал: ему являлись то бог, то дьявол. По выходе из больницы Алеша, сохранив импульсивность и живость характера, стал в то же время еще более добрым и кротким. Хорошо запомнилось мне, как однажды на улице он настойчиво и очень ласково предлагал понести тяжелые книги, бывшие у меня в руках.

Он перестал ездить на лошадях. В Логачеве, где у Станчинских была, кажется, усадьба, он от станции ходил всегда пешком. При встрече с лошадьми, где бы то ни случилось,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ан. Александров

Воспоминание о Станчиском

Содержание