Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 41

(продолжение «Широкий спектр красок»)

часто все это встречается? Импонирует и сама манера исполнения С. Нейгаузом шопеновских и скрябинских пьес. Ни сверхпрочной выучки, ни окаменелости форм, ни «бронебойного» техницизма. Менее всего он схож с концертантами, коих хочется назвать иной раз атлетами от пианизма.

Говорят, наши недостатки суть продолжение наших достоинств; любопытно, что иные достоинства — что-то вроде продолжения наших же недостатков. В пианизме С. Нейгауза угадываешь какую-то хрупкость, ранимость, незащищенность. Естественно, это не стало бы плюсом при интерпретации, скажем, «Трансцендентных этюдов» Листа или брамсовских Вариаций на тему Паганини. Когда же С. Нейгауз играет мазурки Шопена, когда звучат такие пьесы Скрябина, как «Загадка» или «Ласка в танце» (БЗК, 10 октября 1975 года), в этой пианистической хрупкости, непритязательной скромности музицирования — свой особый шарм.

Обаяние нейгаузовской манеры, помимо остального, от присущей пианисту импровизационности высказывания. У скольких исполнителей видишь в игре прежде всего материализованную, воплощенную в жизнь интерпретаторскую задумку: слушателю предлагается итог творческих исканий, фиксированный результат. В искусстве С. Нейгауза наблюдаешь процесс: музыка создается в присутствии аудитории, на ее глазах — «здесь, сейчас, сегодня», если воспользоваться любимым выражением Станиславского.

У дарований склада нейгаузовского многое зависит от того, какова их исполнительская «форма» на данное конкретное время. На моей памяти концерты, где пианисту удавалось далеко не все. В нынешнем сезоне С. Нейгауз в очень хорошей артистической форме. Он играл много, успешно, с подъемом. Сошлюсь хотя бы на его дневной концерт в БЗК 11 апреля 1976 года.

Особенно ярко, вдохновенно, окрыленно прозвучала у него Пятая соната Скрябина. Я не раз слышал Пятую в интерпретации С. Нейгауза. Это не помешало мне вновь насладиться произведением; его трактовка получилась на сей раз интереснее прежних. Хороши были также прелюдии Рахманинова — D-dur, соч. 23, Es-dur, ссч. 23, G-dur, соч. 32. Тот, кто знаком с тет-

(продолжение «Самобытность, новизна взгляда»)

всякого рода детализация ей не свойственны. Никакой видимой искусности. Все наполненно, крупно и просто. Лучше всего ей удаются произведения, дающие пищу для раскрытия вечных человеческих проблем, которые пианистка находит не только в сонатных полотнах, но и в пьесах малых форм. Ее искусство можно назвать эпическим, монументальным.

В концерте наибольший интерес представила интерпретация Тридцать второй сонаты Бетховена, точнее, ее второй части. Тему Ариетты пианистка играет медленнее и громче обычного. Также полновесно, крупно звучат две первые вариации; яростно, ускоренно — пунктиры третьей... Триоли тридцатьвторыми, трели, исполняемые, как правило, pianissimo, «улетающим» звуком, возвышенно, она играет тоже не очень-то тихо. Совершенно новая Ариетта. Никакой отрешенности. Мощное земное чувство пронизывает исполнение. В нем — величавость мироздания, гимн человечности, переполненность радости и бытия... Закончила пианистка сонату просто и неожиданно, без тени ritenuto, как бы говоря: течение жизни беспрерывно.

Значительно прозвучали «бисы» — Экспромт Шуберта As-dur, op. 90 (особенно средняя часть), Прелюдия Рахманинова gis-moll, Интермеццо Брамса а-moll, ор. 76. И подлинным шедевром стало исполнение «Ромео и Джульетты перед разлукой» Прокофьева.

Менее убедительной показалась Новицкая в Семнадцатой сонате Бетховена, где ощущался известный недостаток драматизма, и в лирико-юмористической Десятой сонате, с которой пианистка начинала свой, в целом очень интересный, концерт.

...А теперь — одно общее соображение, не связанное с темой настоящей статьи, но имеющее, мне кажется, существенное значение для нашего исполнительства, кстати, не только фортепианного.

Среди активных концертантов молодого поколения, несомненно, есть немало таких, которые обладают многими, если не всеми, музыкально-техническими достоинствами. Критическая тоска по индивидуальностям тоже, на наш взгляд, безусловно, неправомерна, — разные у нас артисты. Но чего, по моему мнению, порой действительно не хватает — так это принципиальной новизны художественного взгляда. Достижению ее может способствовать психологическая установка исполнителей на творческое, смелое толкование авторского текста. Они, если так можно сказать, изначально должны верить, что в глубоких творениях классики есть множество ранее незамеченных сторон и именно им предстоит быть первооткрывателями.

Обратимся для примера к современному советскому театру. Какой талантливый режиссер (или актер) ограничивает свою миссию постановкой классического спектакля (интерпретацией классической роли) точно так, как это делали раньше? Недавно М. Захаров поставил в Театре имени Ленинского комсомола «Иванова», В. Высоцкий на Таганке сыграл Гамлета, В. Соломин в Малом театре — Чацкого. Театры полны. Попробуйте туда попасть! Не было бы аншлагов, если бы Захаров пытался подражать Кнебель или Бабочкину, Высоцкий — вторить Скофилду, Мих. Чехову или Качалову, а Соломин — Остужеву или Ленскому. Не было бы интереса, да и подлинный успех на пути подражания немыслим...

Конечно, путь самостоятельного творчества не усыпан розами. Даже при наличии ума, вкуса и таланта — а все это есть у многих наших молодых музыкантов — тут возможны и поражения. Зато победы будут подлинными...

Е. Либерман

(продолжение «Широкий спектр красок»)

радью рахманиновских прелюдий, разумеется, обратит внимание, что называются лишь медленные, лирико-созерцательные пьесы. Тут С. Нейгауз в своей поэтической стихии. Сколько же аромата иной раз в звучании его рояля, как обворожительна кантилена — гибкая, благоуханная! Есть люди, полагающие, исходя из школярской логики, что медленное в исполнительстве не так уж, в общем, и сложно... Скорее наоборот. Караян ведь не случайно требует на конкурсах: «Надо испытывать дирижера на медленных темпах. Это самое трудное. Быстрые темпы дирижировать всякий умеет» ⁸.

Не стану касаться остальных произведений, фигурировавших на апрельской афише С. Нейгауза: драматически взволнованной Прелюдии c-moll, соч. 23 Рахманинова или бравурной, пианистически импозантной g-moll'ной (Alla marcia) из того же опуса, наконец, Восьмой сонаты Прокофьева. По-моему, эта часть программы — музыка ярких аффектов, волевой и энергичной ритмической поступи, мощной виртуозности — уступала и нейгаузовскому Шопену, и его же Скрябину...

Современный французский поэт Р. Кено написал стихотворение, в котором перечислил в аллегорической форме основные и важнейшие требования к художнику:

Возьмите мудрости щепоть, наивности большой ломоть,
Немного звезд, немного перца, кусок трепещущего сердца,
И на конфорке мастерства прокипятите раз, и два,
И много-много раз все это. Теперь пишите!
Но сперва
Родитесь все-таки поэтом.

Станислав Нейгауз родился поэтом. Этим он и дорог широким кругам слушателей.

*

Панорама концертного сезона — это всегда широкий и разнообразный спектр красок: от живых, сочных, ослепительно ярких до поблекших, выцветших, потерявших свою выразительность. Выше я рассказал о некоторых примечательных событиях в концертных залах столицы; разумеется, то лишь малая толика того интересного, что было подарено публике в минувшем филармоническому году. Так, в феврале прошли выступления Эмиля Гилельса; я бы отнес их к кульминации нынешнего фортепианного сезона. Как и обычно, высокие духовные радости принесли встречи с одним из патриархов нашей концертной сцены, неувядающим и мудрым художником Марией Гринберг. Много приятных воспоминаний сохранится от свиданий с талантливей, артистической молодежью, с рядом музыкантов среднего поколения. Вспомню хотя бы великолепные вечера в БЗК Бэллы Давидович или Элисо Вирсаладзе, ставших, пожалуй, на еще более высокую ступень профессиональной искусности. И все же, в целостной панораме сезона без труда замечаются — наряду с яркими — унылые, маловыразительные тона.

Серость, тусклость — этот характерный «колер» примешивается на картину исполнительской жизни главным образом концертантами-середняками. Теми, кто толпится вокруг людей по-настоящему даровитых, заслоняя, а то и скрывая их от внимания широкой публики. Здесь, в заметках о конкретных концертах, разумеется, не место анализировать столь сложную проблему, как середняк в искусстве. Скажу лишь, что это — проблема. И достаточно серьезная. Не потому, что кому-то надо внушить или доказать, что посредственности не должно быть допуска в мир прекрасного. Тут никто возражать не станет. Однако же...

Середняк — фигура малоприметная, в этом разгадка его живучести. Он не бросается в глаза. Середняк не то, чтобы очень хорош, да и не плох: им не восторгаются, но и не видят повода для серьезных претензий, он не радует и не огорчает, не увлекает и не шокирует. За его спиной можно улышать: в конце концов, он же не хуже других... Подобным образом обстоят дела не только в концертных аудиториях, то же и в театре. Эстонский актер и режиссер Вольдемар Понсо пишет: «Плохое не выдерживает критики, плохое исчезает, отступает, его зачеркивают. Посредственное устойчиво, потому что оно "на уровне"». Понсо с грустью констатирует: «Мимо серой посредственности проходят молча» ⁹.

_________

⁸ См.: «Советская музыка», 1970, № 1, с. 137.

⁹ В. Понсо. Труд и талант в творчестве актера. М., 1972, С. 194, 243.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Е. Либерман

*

Содержание