Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 12

Блестяще справился со своей задачей композитор в фильме Г. Данелии «Не горюй»: музыка здесь усиливает эмоциональное «звучание экрана»; благодаря острой характерности она словно рождается в кадре, сливается с ним и даже вне его сохраняет портретную осязаемость. Достаточно сказать, что «главная песня фильма» обладает такой притягательной эстетической силой, что, едва прозвучав в кинозале, она поспешила в быт, легко и быстро войдя в обойму самых популярных песен. Есть в этом лейтмотиве стихия смеха и веселости, жажда празднества, что, может быть, и не требует улицы и маскарада, а свершается в самой душе, разветривая печаль, гася ее в звонкости мелодии...

В своей киномузыке Канчели не опрокидывает принципы подхода к данному жанру, узаконенные практикой. Он лишь стремится воспользоваться их сильными сторонами и уйти от тех требований, которые, на его взгляд, художественно малоэффективны. Да, жанровые особенности его киномузыки во многом предопределены эстрадно-джазовой природой, но в лучших своих фильмах композитор сильно «нажал» на характерность, живость «народно-бытовых идиом», с одной стороны, а с другой — проявил более широкое понимание «звукового пространства» кино. Такова музыка Канчели к фильмам «Кавказский романс», «Странствующие рыцари», «Белые камни», «Кувшин» и некоторым другим.

«Необыкновенная выставка» — печальная кинокомедия Э. Шенгелая, изящная по форме, легкая для восприятия, включающая много смешных и даже фарсовых эпизодов. Удивительно лирическая и теплая, она повествует о благополучной судьбе героев, создавших семью, вырастивших детей, живущих в согласии и достатке. Здесь, как говорится, все карты оказались выигрышными. И все же рассказанная история грустна, ибо в судьбе героя главное ушло безвозвратно: ремесленник торжествует победу над художником... Все это происходит в простой будничной атмосфере, насквозь пропитанной лаской и спокойствием удивительно благодушной жизненной ситуации. Произошло потому, что чувство прекрасного в человеке оказалось оторванным от подлинных треволнений и навсегда погребенным в повседневности.

Режиссерская концепция «Необыкновенной выставки» воплощена столь недвусмысленно, что, несмотря на лирико-комедийную тональность фильма, грустная мысль о нереализованном, растраченном творческом потенциале становится ясной. В музыке же эта мысль, более того — порицание обывательского в художественно одаренном человеке выражено гораздо острее, осязаемее. Оно сказывается в гротеске скерцозного марша — лейтмотива фильма, в его нарочитой веселости, рассчитанной скорее на цирковое представление, чем на семейную хронику. Марш появляется в разных оркестровых нарядах, транспонируется жанрово вплоть до похоронного шествия. Его задорную, игрушечную мелодию порою интонируют крикливые трубы или визгливые деревянные. В фильме есть и другой броский материал, например, превосходно эстрадизированная грузинская народная хороводная, однако марш превалирует над всем. Неслучайно в символической сцене, когда обанкротившийся художник дарит глыбу мрамора своему ученику, и тот в радостном прыжке зафиксирован камерой на фоне застывшей словно в вопросе каменной массы, бравурный взлет музыки ставит точку над i.

К другому фильму Э. Шенгелая, «Чудаки», Канчели создал музыку в содружестве с Кахидзе. Композиторы поделили работу в соответствии со своими стилистическими пристрастиями: первый взял на себя труд написания инструментальных номеров, второй — вокальных. Однако это не привело к стилистической пестроте. У двух музыкальных русел нашлись точки соприкосновения, удачно был найден план «модулирования» от пения в народном стиле к инструментальной лирике, от гротескной саркастичности к зажигательной гурийской шуточной, кстати, изумительно исполненной самим Кахидзе.

В этой чудесной киноленте, причудливо соединившей черты комедии и лирической повести, хлесткого шаржа и сказки; в этой смеси бродячих в мировой литературе сюжетов (вспомните эпопею бегства аббата Фариа и молодого Дантеса из «Графа Монте-Кристо») с типичными сценками национального быта, которые каждый грузин знает не только понаслышке; в этом сплаве нежности и лукавства Шенгелая поведал о мечте, рожденной любовью, о способности человека вознестись над пошлостью и с высоты полета фантазии по-новому, остро и свежо воспринять красоту природы и жизни. Идея зарождающейся любви и мечты воплощена в прелестной теме, возникающей в момент, когда старый узник Христофор рассказывает юному товарищу по заключению свою печальную историю. Мелодия челесты на мягком вальсовом аккомпанементе арфы словно начинает мерцать в ночной мгле. Это звуковой символ грёз и чистоты человеческого чувства. В финале фильма, когда под воздуш-

ным кораблем расстилается неповторимого очарования пейзаж Грузии с «вмонтированными» в него памятниками зодчества, когда кудрявые кустарники сменяются зеленеющими нивами, а леса — лазурной гладью реки, когда ветерок разносит шутливую песню о птичке, что прилетала к возлюбленной, лейтмотив словно заставляет звучать природу и символизирует победу добра.

Одна из новых работ Канчели в области киномузыки — «Кавказский пленник» режиссера Г. Калатозишвили (по одноименной повести Л. Толстого). Фильм привлекает подлинным ощущением гуманистического пафоса творения Толстого, который мудро и просто рассказал о врожденном неприятии человеком социального зла — угнетения, отчуждения и насилия.

В фильме много возвышающей красоты. Красотой пленяют горный ландшафт и неповторимое своеобразие аула, красотой пленяет душа русского офицера Жилина, способного понять ненависть горцев к завоевателям и осудить жестокость своих собратьев, пришедших сюда с огнем и мечом. Красива и душа молодой горянки Дины, со свойственной только юности искренностью и доверием подружившейся с пленником и спасшей ему жизнь. Но вся эта красота пронизана печалью: мир ушел из аула, оставив его войне и страданиям. Обедневший Жилин уже, наверное, никогда не сможет покинуть Кавказ, чтобы свидеться с престарелой матерью. Судьба Дины — недаром она так трогает его — также ничего утешительного не сулит; ей суждено расти в стане преследуемых, озлобленных и мстящих врагу людей, теряющих свободу и власть над горами.

Однако в фильме разлит и свет. Дружба Жилина и Дины — доброе предзнаменование того, что безумию вражды придет конец, народы протянут друг другу руки, насладятся прелестью чудесной природы, в полной мере ощутят счастье взаимного доверия и любви.

В музыке Канчели постоянно ощущается контрапункт этих психологических мотивов. Через весь фильм «протянута» грустная импровизация «подготовленного» клавесина, издающего дребезжащий, словно надломленный тон, по своему характеру приближающийся к звучанию народных щипковых инструментов. Ее замысловатые мелодические орнаменты стелются на фоне органного пункта низких струнных и родниково-прозрачных флажолетов скрипок. Порою импровизацию перехватывает кларнет, и тогда тембральная окраска усиливает восточную характерность. Это — музыкальный лейтобраз фильма, но соотношение различных его элементов на протяжении картины меняется: порою остается лишь «поющий тон», орнаментальная линия сжимается или начинает расширяться; порою же начальный, скорбно речитирующий мотив словно высвобождается из кружев фигураций и смягчается в звучании альтовой флейты.

Многогранны драматургические функции этого образа. Он символизирует состояние неопределенности и тревожного ожидания, что, подобно туману, расстилается над горами. Мелодия будто вьется над аулом, скатывается со скалы и исчезает в рокоте реки; в ней слышится загадочный вопрос, рожденный в безмолвии гор. Клавесинная тема слышна и тогда, когда в кадре появляется Дина.

И как параллель к лейтмотиву, в фильме звучит другая музыка, возникающая в сцене, когда Жилин дарит девочке сделанную им статуэтку. Остинатная фигура (чередование челесты и валторны) , наслаивающиеся на нее репетиции альтовой флейты и прихотливый ритм низких струнных, наконец, по-детски хрупкая мелодия солирующего гобоя — все это создает изысканную акварель в неоклассическом ключе, воссоздающую настроение трепетной нежности и грез.

Иную психологическую грань обрисовывает контраст причитающего лейтмотива в кадрах, посвященных томительным дням жизни в неволе и «параллельного образа» воспоминаний раненого офицера. На фоне плотного звучания словно притертых друг к другу тонов струнных возникает проникновенная мелодия валторны, ассоциирующаяся с образом отчизны дальной.

В «Кавказском пленнике» Канчели добился подлинной кинематографичности музыки, сохранив ее естественную выразительность и одновременно заставив раствориться в изобразительно-пластическом и растворить изобразительно-пластическое в ней. Музыка обеспечила яркость колористического и эмоционального, точность портрета и пейзажа и ту меру символического, что была и остается суверенным правом звукового обобщения.

*

Чем решительнее будет обновлять свой музыкальный язык Канчели (а это неизбежно для всякого талантливого художника), тем более усложнится для него проблема отношения к традициям, в особенности древним.

Развитие искусства — сложный процесс. Это — процесс, одновременно, обогащения и утрат: каждое поколение вправе утешать се-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание