Выпуск № 12 (433) | 1974 - страница 66

Все происходящее во вселенной есть изменение, вечное становление и исчезновение, и все же природа стремится вырваться из этого обусловленного круга, пытается преодолеть смерть путем созидательной деятельности все новых поколений, образования новых — более совершенных формаций; также человек, столь глубоко познающий любую открывающуюся ему красоту, уходит, исчезает... Но он создает духовные, художественные ценности, распространяющие свет в окружающем его вечном мире, и таким путем преодолевает свой короткий земной предел...

...Художник — тот, кто способен воспринять нечто всегда новое, бесчисленное, бесконечное, восходящее к вечности природы; он передает события и процессы звуком, светом, ритмом, переменчивостью красок, настроений, линий, пропорций и внутренней логикой. Подобные общие высказывания об искусстве могут быть по-разному восприняты, и для того, чтобы мои советы стали более точными, смогли принести пользу, я должен побороть застенчивость и высказаться о личном, привести примеры, которые еще помню, о том, как жизнь открыла мне доступ к произведениям искусства.

Когда я хотел представить себе внутреннюю сущность «Зимнего пути», только лишь текста и даже музыки оказалось недостаточно. Лишь когда воспоминание пробудило во мне давно пережитое — образ холодной зимней ночи, двор за городскими воротами, образ аллеи с покореженными ивами, карканье ворона на глубоком снегу, мне удалось обрести чувство томительного одиночества, пронизывающее эти драгоценные страницы.

Еще в детстве мне довелось пережить чувство печали об отдаленном южном крае в те праздничные вечера, когда итальянские рабочие-переселенцы проходили мимо нашего дома с пением неаполитанских песен.

Содрогание фундамента монастыря от мощного звучания органа вызывало во мне представление и эмоциональный образ «Rex tremendae» наших больших заупокойных месс.

Когда, слушая один из рассказов о Моцарте, я узнал, что он, будучи ребенком, тихо спрашивал благосклонно внимавших ему и одарявших его королей и принцесс: «А ты меня любишь, очень, очень любишь?» — это открыло мне его стиль в большей мере, чем чтение многих посвяшечных ему книг.

Когда Р. Штраус спросил меня после того, как я недостаточно просто сыграл начало G-dur’нoro Концерта Бетховена: «Почему вы так преувеличиваете, вы же должны здесь лишь предъявить визитную карточку», или когда В. Фуртвенглер так подготавливал небольшое замедление темпа второй темы, что его почти не было заметно, тогда я осознавал самое важное.

Однажды вечером я отправился в варьете. Не презирайте, пожалуйста, этих артистов! Они демонстрируют истинные самообладание, выдержку, тренировку, сосредоточенность, увлеченность исполнением, отвагу. Все это так несравнимо с нашим притупляющим изучением этюдов. Здесь можно действительно сказать: «Каждое неточное движение ведет к гибели». У нас же даже не всегда расслышат фальшивую ноту. Так вот в тот вечер выступал жонглер Растелли. Облаченный в синий шелк, по-мальчишески стройный и гибкий, он жонглировал своими шарами, как колоратурная певица высокими нотами, бросал их вверх, вниз, навстречу друг другу и крест-накрест... с грацией и блаженством, будто навсегда преодолел силу земного притяжения: подобное преодоление тяжести украсило тот вечер.

Когда нежный птенчик выпал из гнезда и я почувствовал в своей руке его хрупкое сердечко, так быстро и трепетно бьющееся, то после этого ария Керубино и Rondo из моцартовских концертов звучали для меня иначе, чем прежде...

...Я имел счастье познакомиться с очаровательным существом в Вене. Когда она говорила о Моцарте, o’mutanderl⁸, о том, «кто никогда не усложняет обстоятельств», когда при прощании или в красивом месте пьесы у нее увлажнялись глаза, причем она улыбалась, а эта улыбка сквозь слезы вызывала естественное смущение... вот в этом случае я глубже постигал сущность интерпретации, чем в результате длительной озабоченности стилистикой.

Также совсем недавно в одной из книг меня ожидало откровение. В ней рассказывалось об А. Стриндберге, заинтригованном узорами цветов на замороженном окне. Он объяснил себе эти диковинные формы, напоминающие водоросли и морские растения: согласно этому объяснению, в продолжающемся миллионы лет движении морских волн, вода настолько органично впитала в себя формообразующие элементы этих растений, что, замерзая, кристаллизуясь, она словно воссоздает их вовне. Это открыло мне смысл и назначение исполнительского искусства. Мы должны настолько сродниться с индивидуальностью композитора, чтобы внутренние силы его творчества перешли к нам и проявились с наибольшей органичностью в нашей передаче... В нас, вокруг нас по сей день живы те силы, которые вдохновляли великие умы и высокие души в их творческой деятельности; наша задача внимать этим излучениям, прислушиваться, смущенно вглядываться.

Гёте в совершенстве владел этой внутренней готовностью и описал ее. В то время как в «Фаусте» он подчеркивает, что тайны природы не вскрываются рычагами и не отвинчиваются винтами, в «Мариенбадской элегии» он воспевает высочайшее состояние человеческой души:

Мы жаждем, видя образ лучезарный,
С возвышенным, прекрасным, несказанным
Навек душой сродниться благодарной.
Покончив с темным, вечно безымянным.
И в этом — благочестье !..⁹

Если мы хотим, чтобы нам открылось безграничное, мы должны быть причастны к его высотам. Здесь мы у порога, здесь начинается царство творцов, без кото-

_________

⁸ Mutanderl — непереводимый венский диалект: общительный нежно-улыбчатый...

⁹ Цит. по изд.: Иоганн Вольфганг Гёте. Лирика. М., 1966, с. 153. Перевод с немецкого В. Левина.

рого мы — бедные исполнители — были бы никем. Наша жизнь подчинена законам повторения, но законы эти — это отталкивающее меня слово «опять» — представляются мне проклятием бога, преградой, отделяющей нас от богов! В истории цивилизации ценится только лишь всякий, хотя маленький, новый шаг в неведомое, всякое «впервые», всякое «единственное», всякая ступень к новой более высокой формации. Каждое исполнение сочинения должно обладать этими качествами пусть частично, пусть так же минимально, сколько радия на светящейся стрелке наших часов, ибо в продолжении мыслей творцов, в их созидательных силах, соединенных с нашими творческими способностями — наша вечность.

ВОЛЬФГАНГ АМАДЕЙ МОЦАРТ

Когда я кому-нибудь хочу доставить особое удовольствие, я сажусь за рояль и играю какое-либо сочинение Моцарта. А я вздумал писать о Моцарте. Это то же, что обратиться к дорогому существу с докладом о роде и свойстве расположения, которое к нему питаешь, вместо того, чтобы покойно взять его руку и совместно отправиться в дивный мир, где природа говорит с нами тысячами таинственных голосов, а мы в молчании переживаем сердцем нечто неподвластное словам. Да, «переживаем сердцем». Это слова, открывающие потайную дверь к сути звукового мира Моцарта. Между тем, переживание связано с возрастом, и поэтому подлинное понимание итога развития приходит вместе со зрелостью, и этот процесс одинаково повторяется для каждого.

Поначалу с Моцартом сближает нас доступный характер его мелоса, нетрудные для восприятия гармонические и агогические построения. Затем обычно следует период увлеченности большим разворотом силы, пафосом: ничто не представляется достаточно выразительным, ничто не удовлетворяет до конца блеском, виртуозностью, полнозвучием. Мы в этот период так же отдалены от искусства Моцарта, как и в последующей стадии исканий абсолютно нового, изысканного, слишком выразительного, новаторского либо неясного по форме, пока наконец не придет день озарения: в этой музыке все — содержание, форма, выразительность, фантазия, инструментальные выдумки — достигнуто простейшими средствами. В этот день освобождаешься от всяких поисков, от всякой надуманности, становишься тем, кто действительно осознал истину. Об этом сказал живший в VI–V веках до нашей эры китайский философ Лао Цзы:

...Желать, не стремясь к желаниям.
Действовать, не стремясь действовать,
Чувствовать, не желая чувствовать,
В великом узреть малое,
В обильном ограниченное,
В плохом хорошее...
Достигнув законченности.
Не заботишься об уже свершившемся, великом,
И поэтому совершаешь великое...

Пока не научишься всему этому в жизни, бывает трудно увидеть возвышенное в реальном, и не приносишь Моцарту того, чего он ждет от тебя — гармонии личности. Как же трудно достигнуть этого! Я попытаюсь передать здесь первые этапы познания моцартовской натуры так, как мне открыла их жизнь. Кто первым открыл нашему поколению сущность моцартовского творчества?

Рихард Штраус и Ферручо Бузони.

О Бузони рассказывают, что в последние годы жизни он услышал как-то после большого перерыва «Похищение из Сераля». И — о чудо! — по изможденному лицу этого сдержанного, столь духовно умудренного человека потекла детски блаженная слеза. А в другой раз я слышал, как он сказал по поводу затянутого и чувствительного исполнения одного места в моцартовском сочинении: «Более гибко, господа, более гибко!»

Да, в гибкости, в прозрачности звучания, в устремленности линий заключается тайна хорошего исполнения.

Часто и справедливо указывали на родство внешнего облика художника с его творчеством. Легкая, аристократическая рука Моцарта охотно рассыпала пассажи, трели, фиоритуры, «воздушные листки в веселом единении». Значит, и ты рассыпай их и, пожалуйста, con grazia.

Моцарта всегда изображают молодым. Если вслушаться в его юношеские сочинения, пережить вместе с ним его концертные поездки, успехи, разочарования и полученный опыт, то кажется, что в двадцать лет он узнал больше, чем иной узнает в пятьдесят. Моцарт — чудо соединения детскости с высшей мудростью. Подобно птице, он обладает редкостно чуткой восприимчивостью, так же более насыщенной сменой душевных состояний, чем у других людей. Его музыка — всегда любовь. И вместе с тем он знает все тайны древних рас... Живя, он перерос жизнь и, подобно Шекспиру, вознес трагическое в сияющую высь, где оно раскрывается богами — вне отягченности, прикованности к земле. Его требование, чтобы музыка даже в передаче ужаса никогда не переступала границ красоты, определяется тем же. Чувство меры в «игре» с сильными человеческими страстями и при этом постоянное умение, дать пережить божественное сияние, живущее в той или иной мере в каждом из нас, поднимает его в те высшие сферы духовной законченности, которые только могут быть достигнуты живущими на земле. Отсюда трудность передачи его музыки при всей кажущейся простоте. Он действительно преодолел земное и не только благодаря чуду своего гения, как принято думать, но в особенности священной работой над собой, совершенствованием своего искусства. ...Все житейское минует, лишь бы в горе и радости нас согревало тепло сердца...

Когда некоторое время назад, просматривая ноты староитальянской вокальной музыки в музыкальном лицее Болоньи, я погрузился в атмосферу той эпохи (как известно, четырнадцатилетний Моцарт после экза-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание