Выпуск № 3 (400) | 1972 - страница 62

и не всегда осознавал это. Лучшая — и типичная. Типично, — но и удивительно, что вполне зрелый человек и музыкант в течение долгих лет платит другому музыканту чувствами только высочайшего накала, только абсолютным, безоглядным приятием! «Мы постигали мгновение как вечность, прозревали неведомое» (стр. 172) — написать так без страха преувеличения, без боязни впасть в патетику... Да это не только удивительно, но и прекрасно. Безоглядность — значит верность. Восторг — естественный ответ художнику...

О воспоминаниях И. Никоновича. Объемом не менее трех печатных листов, они занимают собою значительную часть книги. Интересного в них очень много. Нет цены живым речам Софроницкого в дословной передаче: высказываниям о произведениях, которые он играл (особенно ярко о «Flamme sombres», стр. 306), высказываниям о пианистах (поразительно по верности — о Рахманинове, стр. 276, с пленительным esprit — о Падеревском, стр. 279–280), высказываниям о себе и своем (и здесь особо выделим сказанное о Седьмой сонате Скрябина, стр. 304), об исполнении скрябинской музыки (стр. 305–306). Сохранены Никоновичем существеннейшие для нашего знания о Софроницком суждения артиста о «пении на фортепиано» (стр. 283), об «оркестровом мышлении» (стр. 303). Сам Никонович не раз обнаруживает зоркий глаз психолога-наблюдателя (см., например, эпизод знакомства, стр. 231).

И все же... все же при чтении растет чувство неудовлетворенности. Я попытаюсь объяснить, чем оно вызвано.

Первое — это авторская речь. Никоновичем двигали самые высокие, самые чистые переживания — кто же в этом усомнится? Но его речь выспренна. Никонович искал соответствующий предмету письма высокий стиль письма, он избрал писательски очень трудный путь — и не справился с трудностями, впал в велеречивость⁶. Я не буду цитировать. Скажу только, что избыточный пафос на страницах 223–225 или на странице 248 несовместим с тем Софроницким, которого я знаю, — художником-праведником, несовместим и с тем Софроницким, которого я узнал из «Воспоминаний» и в которого верю («человек... глубоко искренний и целомудренный, в существенном замкнутый и молчаливый... он... нуждался в дружеской поддержке... выраженной в форме простых и здоровых нормальных человеческих отношений... а не в форме... выспренного восхищения или, тем более, экстатических излияний..»⁷. Ю. Гороховский, стр. 460).

Второе — объем воспоминаний. Никоновичу, разумеется, было что сказать. Им — повторяю — владели лучшие чувства. Но всегда ли помнил он о том, что воспоминания есть жанр автобиографический, что это есть еще и автопортрет? Знал ли он, что, давая нам сто двадцать страниц о Софроницком, он тем самым дает сто двадцать страниц на тему «Софроницкий и я»? «Я» — слушатель, собеседник, поверенный, соучастник, наперсник... Посчитался ли Никонович с тем совершенно естественным чувством — не пугаюсь слова — ревности, которое возникает даже у читателей, никогда не видевших Софроницкого? Софроницкий принадлежит равно всем, или иначе: перед ним все равны. Привилегия близкого знакомства с художником означает ли привилегию посвящения; и возможно ли обладать такой привилегией относительно Софроницкого, крупного художника, вообще?..

Мы написали о воспоминаниях, почти в каждом случае резко выразивших личность своего автора; критерием нашего выбора именно и были признаки письма «в порядке автоконцепции» пишущего. Видны нам М. Юдина, Л. Оборин, К. Савкевич... Ну, а Софроницкий? Каким он видится?

Облик его — скажу еще раз — вырастает в книге на пересечении трактовок, вырастает как сумма версий, и, тем не менее, облик этот рельефен, устойчив, единственен в совокупности неоднозначно определяемых, но каждый раз все же «узнаваемых» свойств. Более того, он типичен, притом что тип, исходя из опубликованных воспоминаний, можно строить как на психологической, так и на социально-исторической основе.

В рамках журнальной статьи эту работу выполнить, конечно, нельзя. Ограничусь наметками. Речь пойдет о Софроницком в его типичном и в его характерном, — вернее, в третьем каком-то качестве, рожденном связью типичного и характерного. Моим источником будет книга воспоминаний; почти все последующее есть тот Софроницкий, который возникает благодаря написанным с него литературным портретам.

Выделю три темы. Первая — психологический облик Софроницкого в том виде, в каком его дает книга воспоминаний. Вне сомнения, перед нами «художественный тип» личности (по терминологии И. Павлова), что означает целостное, субъективное восприятие действительности, чувственную реакцию на раздражители, пусть даже опосредованные (словесные).

Несколько свидетельств. И. Никонович описывает сцену спасения игрушечной моторной лодки в мелком пруду и приводит реплики Софроницкого: «Нет, как это вы могли на такой глубине?.. Неужели не страшно?» (стр. 265). Артист не видит реальности, он имеет дело лишь со своим представлением о ней, лишь с «плодом воображения». Другой пример: Софроницкий вечером — правда, в июне — выходит на эстраду в белом чесучовом костюме (В. Стурцель, стр. 359). Этикет принесен артистом в жертву настроению, об этикете «не вспомнилось», «не подумалось»; вернее же сказать, этикет приведен в соответствие с настроением вечера («теплого, летнего»)... И, конечно, сильно сказывается чувственный характер восприятия в обычном для Софроницкого недоверии к словам. В. Стурцель и В. Подольская вспоминают, например, об особой манере пианиста принимать поздравления в артистической: «...он

_________

⁶ Пишущий в высоком стиле о высоком искусстве (шире — стилизующий) всегда движется параллельно предмету письма, не изъясняя его, но — в пределе — повторяя, удваивая. Предел здесь, разумеется, недостижим, маломальски же убедительную «параллельную» версию может создать лишь яркий писатель-стилист.

⁷ Сам И. Никонович пишет о том, что пианист «ненавидел... “сверхинтеллектуальные”, заумные выражения» (стр. 240), но на стр. 322 считает возможным дать «искусство... “имманентное самому себе”».

всматривался в лицо, желая не из слов, а по каким-то, ему одному понятным, признакам распознать наши истинные чувства» (стр. 356)⁸.

Субъективно, «через значение для себя» воспринимал артист любые явления; целостность ощущений, однозначность их эмоциональной окраски суть свойства артистической личности вне зависимости от объекта психической реакции артиста. Из воспоминаний явствует, что Софроницкий чувственно-субъективно ощущал абстракции идей, абстракции слова, устного и печатного. «Воспоминания об отце» А. Софроницкого сохранили для нас суждения пианиста о прочитанном в книгах и газетах, реплики при чтении газет и т. д. От всего этого веет какой-то странной оригинальностью, каким-то «самодумством»: слова из газет будто бы не имеют для Софроницкого другого смысла, кроме того, который он сам придает им. Объективное знание для него — это всего лишь проверка собственного, «изнутри пришедшего» знания. «Расскажи мне об антимире, только коротко...» (стр. 57) — это означает: «Дай мне проверить истинность моего, тайного для тебя, представления об этом»⁹.

Однозначная эмоциональная окраска восприятия (положительно — отрицательно) означает резко выраженное качество избирательности. Все оценивается, скажем еще раз, «через значение для себя». «Значение для себя» толкает к слову и делу, весьма неожиданным для других (так, Я. Зак пишет о «неожиданных появлениях» Софроницкого, неожиданных «не потому, что хотел застать врасплох, о нет, а потому, что повиновался своим внутренним побуждениям...», стр. 147); «значение для себя» оборачивается активностью критического духа, ставящего под вопрос мнения и авторитеты, бесспорные для других (И. Никонович, стр. 314–315); «значение для себя», ревностно оберегаемое, есть автономия внутреннего мира, есть полная независимость творческой личности!

В сфере человеческих отношений это качество избирательности проявляет себя многообразно, в сложных связях с другими качествами «художественного типа». Отбирая, например, людей «своего круга», отбирая их в силу критериев только моральных («главное — хороший ли вы человек». И. Никонович, стр. 249), Софроницкий, бесспорно, следовал потребности в «особо благоприятных условиях» (И. Павлов) своего духовного существования. Вместе с тем Софроницкий постоянно ищет людей, ищет общения; верно, он ищет «своих» и общается со «своими», но, может быть, именно потому жажда общения так сильна, что круг общения ограничен! У Софроницкого же, судя по воспоминаниям, потребность в общении была сильна, как инстинкт. «“Никаких планов? Значит, Вы свободны? Так, может быть, Вы придете меня “нянчить”?..” Он вручал мне какую-нибудь толстую книгу и, усаживаясь заниматься, просил его не слушать. Потом я просто забиралась в уголок дивана под лампу и часами слушала... Иногда это была повседневная работа музыканта, иногда — исповедь» (Н. Ширяева, стр. 524). Софроницкий поразительно напоминает Скрябина в этом желании общения (часто — бессловесного), в желании человеческого присутствия, в томительном желании «не быть одному», не оставаться наедине с демонами искусства¹⁰.

Он ищет общения, но в общении он нелегок (книга воспоминаний дает тому свидетельства), нелегок всегда по одним и тем же причинам: это одностороннее, субъективное («через значение для себя») восприятие мира и — второе — постоянная неудовлетворенность своим трудом, та неудовлетворенность, которая отличает выдающихся художников и создает вокруг них поле сильнейшего нервного напряжения.

Характерно, что в минуты вдохновенного музицирования, в минуты (не столь редкие) полного творческого раскрытия многое менялось в ощущениях артиста. «Я лучше всего, когда играю. Когда я играю, я всех люблю», — ценнейшее это признание, оброненное Софроницким и подхваченное Н. Ширяевой (стр. 552), в первой своей части вновь говорит нам об «особо благоприятных условиях», в которых только и может реализовать себя человечески личность «художественного типа», говорит также о работе художника как единственном для него средстве самоутверждения, объективации; вторая же фраза прокламирует дело художника как средство связи с другими людьми, средство отдать другим себя лучшего...

Но его любовь не хочет быть безответной, это любовь в поисках любви, и можно ли упрекнуть художника в том, что он просит любви, отдавая всего себя... нет, не всего — лучшего? «Его любили сотни людей — нежно, преданно, всю жизнь. Его задаривали любовью. И все же он мог часами в отчаянии повторять, что его никто не любит» (Н. Ширяева, стр. 552). Это почти упрек; он понятен и он трогателен, ибо Нина Ширяева не может упрекнуть себя в невнимании, нелюбви к артисту. Но была ведь у кого-то и нелюбовь, или неполная любовь, или любовь непостоянная, да и самая сильная наша любовь не может полно ответить любви и горечи великого артиста...¹¹

_________

⁸ Насколько можно понять из воспоминаний, в специфические тона окрашен и юмор Софроницкого. Это «юмор для себя», свойственный людям «художественного типа» (особенно часто — поэтам): слова и ситуации приобретают комический оттенок в силу ассоциативных связей, ведомых лишь субъекту юмора («он один знает, почему это смешно»). Вовне подобный юмор часто кажется тяжеловатым, вызывает недоумение; отсюда — столь же часто встречающееся у людей «художественного типа» «остроумие среди своих» («своим» в какой-то мере ведомо — и уж, во всяком случае, привычно — чувство юмора в его особом, художественном преломлении). С юмором Софроницкого весьма схож, например, юмор Блока — как в «самодельности», так и в явной предназначенности «своим» (см.: М. А. Бекетова. Веселость и юмор Блока, в сб.: «о Блоке». Ред.-сост. Е. Ф. Никитина. М., 1929).

⁹ И еще одна характерная интонация слышна: «Боюсь, что твое представление не совпадает с моим, поэтому — будь краток, чтобы не повредить мне!»

¹⁰ У Софроницкого в этом «желании присутствия» нет ничего от потребности в зрителе, свойственной многим артистам (вообще — людям «художественного типа») в повседневной жизни. Напротив: публичные выступления пианиста не раз бывали тождественны по своему духу «комнатной» исповеди, общение же его с публикой в лучшие минуты не отличалось, по сути, от общения с желанным и бессловесным свидетелем «в уголке дивана»...

¹¹ Конечно, ученик, который просто шел в кино мимо своего учителя (Н. Ширяева, стр. 554), или коллега, без всякой задней мысли заговоривший у Софроницкого в артистической о другом пианисте (там же, стр. 572), — конечно, они невольным своим положением обидчиков

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание