Выпуск № 3 (400) | 1972 - страница 23

всем не стал бы разговаривать со мною). По другую руку поместился еще теоретик, а сзади уселись трое, вытянув шеи через наши плечи в партитуру. После антракта я нарочно пересел в другое место. Но они меня тотчас же нашли и обсели в прежнем порядке. Я сиял от гордости. Однако мое отличное настроение вскоре было испорчено маленькой неприятностью: один раз во время быстрого темпа я зазевался и не вовремя перевернул страницу. После этого сидевший сзади меня военный, вероятно, дирижер какого-нибудь оркестра, стал каждый раз, когда надо было переворачивать страницу, махать мне через плечо рукою, чем изводил меня до крайности, так как в партитурах я разбирался не хуже других теоретиков, но сказать этого ему не мог.

Что касается самих вещей, то симфония Золотарева была довольно скучноватая; живее оказался «Праздник Лиго», написанный на национальные латышские темы.

Из главы 30-й (1905 год)

Я — отцу в Сонцовку.

Петербург , 28 августа (10 сентября) 1905.

«25 августа в четверг я пошел к Шпису¹⁰ — нет дома, на даче, вернется 27 вечером. Отправился к Глазунову — тоже на даче и неизвестно, когда вернется. Вернулся домой и пошел к Михаилу Михайловичу <Чернову>¹¹ — отбывает воинскую повинность и постоянно находится в Кронштадте. Зашел к Канкаровичу¹² — на другой квартире; взял адрес и пошел туда — играет на скрипке на вечере в Ораниенбауме. Возвращаясь домой и идя мимо подъезда Винклера, справился, приехал ли он с дачи, — сказали, что приехал сегодня.

На другой день (26-го) в час дня пошел к нему. Звоню. Говорят, что сейчас вышел в магазин и с минуты на минуту ждут его возвращения, Действительно, через две-три минуты является сам Винклер. На мой поклон он ответил очень холодно “здравствуйте”, но затем, узнав меня и воскликнув — “ах, это вы!” — сделался очень любезным, провел меня в гостиную и усадил в кресло. Извинившись, что беспокою его, я сказал, что пришел к нему с просьбой посоветовать мне: т. к. Римский-Корсаков, Лядов, Глазунов ушли из консерватории¹³, то я буду у них заниматься или частным образом с другими учениками, или, может быть, они откроют музыкальные курсы, а в консерватории я хочу перейти на специальное фортепиано. Винклер сказал, что на специальном фортепиано придется гораздо больше работать и т. д. Я ему ответил, что еще с прошлого года хотел иметь две специальности, но боясь, что будет трудно, поступил на одну гармонию; это оказалось довольно легко, и теперь я еще хочу на специальное фортепиано. Потом я сказал, что если можно, то я бы остался у него.

Страница из тетради С. С. Прокофьева

Винклер ответил:

— Что же, хорошо. Я с удовольствием приму вас к себе. Только, как своего ученика, я желал бы послушать, что вы сыграете на экзамене. Может быть, вы и очень хорошо учили, но все же надо прибавить некоторые оттенки. [...] Что вы выучили к экзамену?

— Одиннадцатую B-dur'ную сонату <Бетховена> и первую фугу <Баха>, знаю наизусть.

— Что же, это хорошая соната, а фуга это в до-мажоре?

— Да.

— Так надо бы выучить еще одну фугу, чтобы на экзамене могли бы выбрать. Наизусть учить не надо. Выберите ту, которую лучше знаете.

— № 5, D-dur?

— Ну, хоть и эту [...] »¹⁴.

Из главы 31-й (1905 год)

Я — отцу в Сонцовку.

Петербург, 31 августа (13 сентября) 1905.

«Сегодня у меня был экзамен по специальному фортепиано, и я принят на младший курс к Винклеру. Это был дополнительный

экзамен, о котором говорил Винклер. Меня экзаменовали очень недолго, отчасти оттого, что я уже бывший ученик Винклера и поступаю к нему с его согласия, отчасти же потому, что экзаменовалось очень много человек (приблизительно восемьдесят и большею частью ученицы). <...> Экзаменующие (человек восемь-десять), в том числе и Винклер, сидели за большим столом, а один <экзаменатор> стоял у рояля и говорил, что <надо> играть, спрашивал и т. д.

Меня спросили:

— Сколько вам лет?

— Четырнадцать с половиной.

— А где вы занимались по фортепиано до сих пор?

— Эту зиму я был на обязательном фортепиано у г. Винклера.

<Винклер> подтвердил <...>, что я поступаю к нему с его согласия и что я бывший ученик Римского-Корсакова.

— А, Римского-Корсакова! — воскликнул экзаменатор, — это интересно! <«Винклер, желая поддержать Сережу на экзамене, сказал: “Это ученик Николая Андреевича”, — писала мать отцу. — Это не была умышленная ложь, а почему-то ему всегда казалось, что Сережа у Римского-Корсакова. Он в течение зимы не раз Сережу спрашивал: “Вы у Николая Андреевича?” — “Нет, у Анатолия Константиновича”. Спустя некоторое время опять тот же вопрос. Эта ошибка повредить не могла, потому что Римский-Корсаков имеет еще обаяние на бывший состав»>¹⁵.

<Экзаменаторы> заставили меня проиграть две гаммы, потом несколько тактов из бетховенской сонаты и потом сказали, чтобы я сыграл что-нибудь моего сочинения. Я не был подготовлен к этому, однако начал играть последнюю мою вещь, посвященную тебе и, по-моему, самую лучшую — Романс № 4¹⁶. Но такая досада, мне дали сыграть только вступление, которое ничего особенного не представляло, разве кроме знания употребления гармонии [..,]»¹⁷.

Я прогулял часа два по коридору, прежде чем из экзаменационного зала вышел Винклер.

— Ваши уроки будут по средам и субботам в 10 часов утра, — сказал он. — Не приносите пьес на урок: первое время мы займемся техникой, чтобы сделать ваши пальцы более сильными. Сначала будет немного, скучновато, но что делать!

Из главы 42-й (1906 год)

Я — отцу в Сонцовку.

Петербург, 16 февраля (1 марта) 1906.

«Сегодня мы получили от тебя письмо, где ты пишешь, что откладываешь отъезд до вторника, Это очень неприятно: мы уже соскучились по тебе, да и жаль, что пропустишь 1-й Беляевский концерт. Там, между прочим, бу-

Петербургская консерватория

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Страница из тетради С. С. Прокофьева

Петербургская консерватория

Содержание