Выпуск № 3 (400) | 1972 - страница 25

— Понимаете? — причем произносил это в виде «айте?» или «айнт?».

Когда он исправлял работы, он писал сначала ноту, а потом ставил перед ней диез или бемоль (я привык писать сначала диез или бемоль, а потом ноту).

После того как Римский-Корсаков объяснил нам струнные инструменты, он предложил инструментовать сонаты Бетховена для струнного квинтета. Для начала я выбрал первую часть Третьей сонаты C-dur, но это было не особенно интересно, потому что хотелось инструментовать сонаты на полный оркестр, а струнный квинтет казался слишком бескрасочным, может быть оттого, что мы не умели выжать из него максимум. Когда же он объяснил нам весь оркестр, то вдруг дал инструментовать четырехручные марши Шуберта. Выбор был неожиданный. Вероятно, Римский-Корсаков избрал их потому, что в них было много равномерных tutti. Научить инструментовать эти tutti он и имел в виду. Но это было так однообразно и так скучно, что я проделывал мои работы с отвращением. Когда Римский-Корсаков проверял написанное, сидя за роялем, или проигрывал по принесенной им партитуре какой-нибудь пример, он иногда просил близстоящего ученика подыграть ему какой-нибудь голос. Рассказывают, что однажды он таким образом обратился к ученику со словами:

— Подпойте мне этот басовый голос.

Тот попробовал, но тут же сконфуженно пробормотал:

— Не могу, слишком низко...

— У композитора должен быть голос в семь октав, — назидательно сказал Римский-Корсаков и сам подпел тему глубоким хрипловатым басом.

Из главы 51-й (1906 год)

В классе Лядова параллельно занятиям контрапунктом снова начали писать коротенькие восьмитактовые пьески, в которых первые четыре такта назывались главным предложением, а вторые — придаточным. Нельзя сказать, чтобы мои писания удовлетворяли Лядова, но все же я немного выписался, и впоследствии некоторые из этих примеров попали в более серьезные опусы. Так, вероятно, к осени 1906 года относится первый набросок начала g-moll'ного гавота, который после многочисленных переделок вошел в ор. 12²⁹. Лядов брюзжал не только на мои пьесы, попадало и Канкаровичу, и Саминскому, и другим.

— У вас правая рука не знает, что делает левая, — говорил Лядов, и это была не случайно выскочившая, но крепко им облюбованная фраза. Впоследствии я не раз слыхал ее применительно к музыке «модернистов», которых Лядов не переносил.

— Это настоящие христиане, — глумился Лядов, — у них правая рука не знает, что делает левая.

— Неужели, если бы у меня были деньги, я с вами занимался бы? — говорил Лядов в другой раз, стоя после урока посреди класса в окружении полдюжины учеников. — Композиторов из вас все равно не выйдет, кроме разве двух или трех (Асафьев впоследствии говорил, что он где-то слышал, будто в числе этих двух-трех Лядов называл Мясковского и меня). А задачи вы пишете плохо, с грязным голосоведением и при полном отсутствии стиля. Да и написано-то как неаккуратно! Ну что это, — тыкал он коротким пальцем в чью-то злополучную тетрадку, — какие-то мосты с арками!

В тетрадке, действительно, ноты были связаны очень выпуклыми лигами, отдаленно напоминавшими арки. Лядов требовал, чтобы с каллиграфической стороны задачи были написаны чисто и аккуратно, и в этом, конечно, был прав; мы же помнили, что Бетховен писал грязно, и потому не думали, что нам следует поступать иначе. Чайковский говорил, что в жизни композитора есть три периода: первый, когда он пишет неряшливо потому, что лучше не умеет; второй, когда он старается писать как можно чище, потому что его начали исполнять, и с чисто написанной партитурой дирижеры знакомятся охотней, чем с грязной; и третий, когда он опять начинает писать как попало, потому что уже настолько знаменит, что его рукопись сразу попадает в печать и граверы все равно разберутся и награвируют чисто.

Из главы 52-й (1906 год)

Из концертов этого времени самым интересным был концерт Зилоти 2(15 декабря), в котором Макс Регер дирижировал своею G-dur'ной серенадой³⁰. Дирижировал он очень любопытно, без профессиональной подтянутости, но в то же время как-то необычайно вразумительно объясняя руками то, чего он хотел от оркестра. Жесты у него были самые домашние, как будто он находился не на эстраде, а у себя в спальне, в халате, но все это было очень понятно и как бы вкладывало музыку в рот. Сама Серенада вызывала большой интерес: меня поразило, что Регер сопоставлял отдаленные тональности с легкостью, как будто это были первая и пятая ступени. Затем, что за название? Я привык, что серенада — это то, что поют на заре под окном, а тут вдруг серенада в нескольких частях, вроде сюиты или симфонии. Я только жалел,

что с первого прослушивания во многом не разобрался. Тем интереснее было, когда, придя на следующий урок Лядова, Мясковский вытащил из своего желтого портфеля четырехручное переложение этой Серенады. Я сразу уселся играть ее с Мясковским, причем произошло даже некоторое столкновение с Саминским, который тоже хотел играть. Но не успели мы исполнить и первой страницы, как вошел Лядов и начался урок.

Из главы 55-й (1907 год)

На Рождество приехал отец, и Новый 1907-й год мы встречали у Раевских³¹, как и в прошлый раз. Родители подарили к праздникам оперный клавир — какой? Тот, который я пожелаю себе выбрать. Я выбрал «Валькирию» Вагнера. С этой оперой я почти не был знаком, но как-то чувствовал, может из разговоров, слышанных в консерватории, что познакомиться надо. Играл я с интересом: многое нравилось, но многое осваивалось туго.

Наиболее значительным музыкальным событием в январе был юбилейный концерт по поводу двадцатипятилетия композиторской деятельности Глазунова. В 1881 году он сочинил Первую симфонию, а в 1906-м — Восьмую. Обе эти симфонии исполнялись в юбилейном концерте 27 января (9 февраля) 1907 года, посредине же между симфониями были: «Встреча Глазунову» Лядова и «Здравица Глазунову» Римского-Корсакова, а также приветствия и поздравления. Колонный зал имел парадный вид; Первой симфонией дирижировал Римский-Корсаков, которого я видел за пюпитром в первый и единственный раз. Меня удивило, что прежде чем выйти на эстраду и начать концерт Римский-Корсаков стоял где-то сбоку у колонны во фраке, беседуя с кем-то. Я привык, что дирижер вдруг возникает неизвестно откуда, и концерт начинается. А тут сбоку у колонны, на виду у всех. Сама Первая симфония мне понравилась меньше других глазуновских симфоний, которые я знал, а дирижирование Римского-Корсакова не произвело впечатления. Количество поздравляющих делегаций было огромно, и все они были с лавровыми венками или с большими корзинами цветов. Глазунов принимал их на эстраде, они медленно дефилировали по направлению к нему, двигаясь позади белых колонн и составляя длинный хвост через весь зал. Это было очень торжественное чествование, Глазунов находился на вершине своей известности, на высоте, которую ему не удалось сохранить до конца жизни. Его пятидесятилетний юбилей, праздновавшийся двадцать пять лет спустя в Париже, носил несравненно более скромный, я бы сказал — досадно скромный характер. Восьмая симфония, которой закончился описываемый концерт и которую я слышал во второй раз, понравилась мне гораздо больше Первой³².

В консерваторию Глазунов всегда приходил в сюртуке (вероятно для директорской убедительности). Сюртук просторно сидел на его объемистом туловище, и в одном из глубоких карманов помещался большой портсигар, штук на десять сигар крупного размера. Глазунов курил одну сигару за другой и, когда он проходил по коридорам консерватории, позади него стелился легкий запах хорошей сигары. Мы потягивали носом и говорили:

— А здесь только что прошел директор.

Из главы 56-й (1907 год)

В том же январе я начал сочинять небольшие фортепианные пьесы, которые записывал в тонкую нотную тетрадь в светло-зеленой обложке. Первая пьеса интимно-лирического характера называлась «Упрек»³³

Начало пьесы:

«Упрек» нравился, когда я его играл, вероятно, потому, что лирические вещи занимали у меня еще не очень много места, и эта пьеса оказалась для многих приятной неожиданностью. За «Упреком» последовали другие — «Рондо», «Восточная песенка» — к марту месяцу их было штук пять или шесть. Хотя «Восточная песенка» была все-таки «песенка», но с «Упреком» и этой новой тетрадкой прекратило свое существование официальное название «песенок», которые я давал своим фортепианным пьесам в течение пяти лет со времени первой из них, написанной с Глиэром, в песенной форме. Сочиняя аккуратно по дюжине в год, я с одиннадцати до пятнадцати лет написал пять серий по двенадцати в каждой, всего шестьдесят пьес. Уж так повелось, что ко дню рождения и именин отца и матери, а иногда Раевских или тети Тани³⁴ я сочинял песенку, которую и посвящал «дорогой имениннице». Это превратилось сначала в традицию, а потом в обязанность, против которой я и возмутился в конце концов.

— Я хочу сочинять, когда мне хочется, а не к именинам, — сказал я матери.

Таким образом с 1907 года это аккуратное

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание