Выпуск № 3 (400) | 1972 - страница 24

С. С. Прокофьев в консерваторские годы

дет исполняться симфоническая картина Римского-Корсакова на тему “У лукоморья дуб зеленый...” Пушкина. Это очень интересная вещь. Вероятно, на нем исполнят и 3-ю симфонию Скрябина¹⁸ [...].

В субботу был у Винклера, носил ему этюд. Он сказал: “очень недурно”, и ни разу не остановил, пока я играл, что доказывает, что хорошо; задал новый. Я ему передал поклон Лядова, на что Винклер просиял. В свою очередь он сказал: “А я на торжестве Глинки¹⁹ видел вашего бывшего профессора Глиэра; он меня расспрашивал о ваших успехах”. Торжество было в пятницу, а Глиэр был у нас в субботу, но ничего мне об этом не сказал.

Сегодня был на уроке Лядова. На предыдущем уроке он мне задал написать вальс для струнных инструментов, что я и сделал и теперь носил. Хоралы в некоторых местах недурно; показал новый способ писать хоралы (имитация триолями). Велел знакомиться с некоторыми сочинениями, где есть хороший контрапункт, и дал мне балет Чайковского “Спящая красавица” (с надписью: “Дорогому другу Анатолию Константиновичу Лядову — П. Чайковский”). <Непонятно, почему Лядов выбрал именно это сочинение. Казалось бы, для контрапункта можно было выбрать что-нибудь другое. Я поиграл “Спящую красавицу”, но мне не нравились все эти балетные номера — так клавир и пролежал на полке. > На второй неделе поста начинается период концертов: он длится 10 дней и в этот период придется побывать на пяти репетициях и трех концертах. Но здесь надо уже заговеться до осени.

На днях умер композитор Аренский, его положение было безнадежно еще с осени. У него написано две оперы²⁰ и много других вещей, из них много красивых»²¹. [...]

Но первое исполнение Третьей симфонии («Божественной поэмы») Скрябина, о котором я предупреждал отца в последнем письме, хорошо сохранилось в моей памяти. Я бегал на все репетиции и очень интересовался новой симфонией Скрябина, мазурки которого так заинтриговали меня прошлым летом. Многое в симфонии казалось мне замечательным, но многое я и не совсем понимал. Однако самым интересным была фигура Римского-Корсакова на этих репетициях в Колонном зале [Дворянского собрания]. Он сидел впереди меня рядом с немецким дирижером Бейдлером²², приехавшим в Петербург дирижировать каким-то другим концертом и приходившим на репетиции, чтобы познакомиться с новой русской симфонией. Перед ними поставили пюпитр, и на пюпитр Римский-Корсаков поместил партитуру «Божественной поэмы», которую с собой принес. В своих сочинениях Римский-Корсаков всегда интересовался новыми гармониями и, например, в «Золотом петушке» выдумал их немало, но скрябинские новшества и всякие «écroulements formidables» (ремарка в партитуре симфонии) производили на него такое впечатление, точно через его стул пропускали электрический ток: он вскакивал, махал руками, или подымал плечи, или тыкал пальцем в партитуру, и что-то горячо говорил Бейдлеру, который сидел откинувшись на стуле, здоровый, румяный, слегка улыбающийся. Еще бы! Римский-Корсаков сам напечатал эту симфонию, а теперь, пожалуйте, раздаются такие невозможные звучания! Не напечатать же он не мог, так как Беляев, завещав свое издательство и поставив во главе его Римского-Корсакова²³, обусловил, чтобы там печатали все, что ни напишет Скрябин.

Из главы 44-й (1906 год)

В начале мая старого стиля 1906 года мы вернулись из Петербурга в Сонцовку. [...)

Вскоре появился Моролев²⁴, с которым немедленно началось запойное музицирование. Он заставил меня сыграть все, что за зиму я прошел с Винклером, затем то, что я сочинил нового, затем сонаты Бетховена, которые играл ему прошлым летом. Из этого он отобрал то, что ему особенно понравилось, и заста-

вил проиграть вторично. Особой его любовью пользовался h-moll'ный гавот Баха, который я играл в обработке Сен-Санса. Я тоже любил этот гавот — и не отсюда ли пошла моя дальнейшая любовь к сочинению гавотов? Когда я, измученный, пробовал отказаться от дальнейшей игры на фортепиано, он восклицал:

— Ну, что вам стоит! Ведь вам наплевать, а мне удовольствие.

Из главы 49-й (1906 год)

К первому октября мы с матерью возвратились в Петербург. Консерватория функционировала нормально: Глазунов был директором. Римский-Корсаков и Лядов вернулись в состав профессоров. Но Римский-Корсаков более не преподавал контрапункта и фуги, передав их Лядову и оставив себе инструментовку. Нас без экзамена перевели на контрапункт, но, вместо Римского-Корсакова, нам пришлось проходить контрапункт у того же Лядова.

Из семи человек, начавших класс гармонии два года тому назад, нас теперь осталось трое: Асафьев, Канкарович и я. [...]

Между тем класс обновился четырьмя новыми учениками: Мясковским, Саминским, Эльканом и Чефрановым. [...]

Мясковский появился в консерватории в военном сюртуке поручика саперного батальона²⁵, с большим желтым портфелем под мышкой. Он носил усы и бородку, был всегда сдержан, вежлив и молчалив. Его сдержанность и привлекала к нему, и в то же время держала людей на расстоянии. Мясковскому было двадцать пять лет. Саминский²⁶ представлял полную противоположность — несдержанный и с плохими манерами. На довольно маленьком туловище была большая и круглая голова с толстыми губами. Округлость головы подчеркивалась тем, что он коротко стриг волосы. Я нашел, что он напоминает шахматную пешку и сразу невзлюбил его с прямолинейностью пятнадцатилетнего юнца. Остальные двое были менее интересны: Элькан²⁷ — аккуратный, причесанный эстонец, говоривший по-русски с акцентом, и Чефранов²⁸ — странная неврастеническая фигура, откуда-то из далекого российского города.

Несмотря на то, что мы, то есть Асафьев, Канкарович и я, проходили в прошлом сезоне контрапункт более полугода, нельзя было сказать, чтобы мы теперь писали задачи лучше, чем вновь поступившая четверка. Отсюда вывод, что Лядов правильно решил оставить нас на контрапункте, рассматривая прошлогодние занятия лишь как предварительные упражнения. [...]

Глава 50-я (1906 год)

Вскоре после уроков контрапункта начались уроки инструментовки, которые вел Римский-Корсаков параллельно контрапункту и фуге. Народу было довольно много, и предполагалось, что Римский-Корсаков будет вести два параллельных класса, но затем он изменил свое решение, соединил оба класса в один и стал заниматься с ними двойное количество часов, то есть часа три-четыре подряд. Вероятно, он видел в этом две выгоды: для себя — одним разом меньше ходить в консерваторию; для учеников — от большего количества приносимых и исправляемых работ, ибо польза была не только от замечаний, касавшихся собственной работы, но и от замечаний по поводу работ товарищей. На самом деле вышло не совсем так. Занятия происходили в том же «классе под часами», где два года назад мы проходили гармонию, а в этом году контрапункт, но теперь набилось такое множество народа, что сидели не только на партах, но и на подоконниках. Когда Римский-Корсаков усаживался за фортепиано проверять работы, вокруг него толпилось столько народа, что партитуру, стоящую на пюпитре, хорошо видели только находившиеся в первых двух рядах. Длинный урок был утомителен, и трудно было сохранить внимание все время. Короче говоря, серьезные ученики, понимавшие, как много можно было извлечь для инструментовки из соприкосновения с таким человеком, как Римский-Корсаков, сосредотачивались и действительно получали пользу. Мне же было пятнадцать лет, я относился к Римскому-Корсакову с интересом, старался правильно писать работы, а в остальное время не утруждал свое внимание. Поэтому и польза от этих уроков была невелика.

Перед началом занятий я любил спускаться в раздевалку, окна которой выходили на площадь, и глядеть как в конце этой площади из улицы Глинки возникала фигура Римского-Корсакова, идущего в консерваторию. Когда погода стала более холодной, Римский-Корсаков начал носить енотку, очень короткую и совсем не по его высокому росту. Он туго запахивал ее и из поднятого воротника пучком торчала его борода. Многие из учеников относились к Римскому-Корсакову с нежностью; я слышал, как Мясковский называл его Корсанькой. В классе он рисовал на черной доске схемы инструментов и расположение дырочек на них и объяснял, почему закрытие или открытие таких-то дырочек на флейте вызывает такой-то звук. При этом он иногда поворачивал голову от доски к ученикам и спрашивал:

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

С. С. Прокофьев в консерваторские годы

Содержание