Выпуск № 3 (400) | 1972 - страница 11

жении; затем вводятся самостоятельные неравнозначные контрастные эпизоды. Третья часть — вариант первой, но вариант замыкающего характера, относительно кратко суммирующий основные образно-интонационные узлы.

Трехчастная планировка целого подчеркнута не только логикой мелодико-гармонического развития, но и фактурой и оркестровкой, близкими в крайних частях, а в средней заметно иными. Как любая содержательная музыкальная форма, трехчастность в симфонии отличается качественно-индивидуальным наполнением. Скажем, очевидно, что середина формы — не только ряд сменяющих друг друга эпизодов, но и разработка сквозной музыкальной мысли (с [14] по [21]) на фоне которой и возникают эти эпизоды. Таким образом, эта сквозная мысль подвергается множественным диалектическим модификациям во взаимодействии с другими, что в целом рождает представление о симфоничности в ее самом активном значении.

Есть в драматургии цикла еще одна характерная особенность, связанная с влиянием крупной формы импрессионистов. Сочинение Канчели вообще родственно этому стилю — по свойствам фактуры, по особо красочному ощущению музыкального материала, длительному пребыванию в той или иной гармонической сфере, наконец, по динамике волнообразного развития. Прежде всего — и в этом нельзя не увидеть воздействия постромантических концепций музыкальной формы, — симфония не отталкивается от законченной, сразу установившейся темы. Наоборот: весь путь драматургии, по существу, путь окончательной кристаллизации темы. Ее интонации, мотивы, целые фразы «вспыхивают» в различном темброво-гармоническом и ритмическом освещении, с различной степенью динамической интенсивности. Исключение — средняя часть симфонии с ее более ясно оформленными жанрово-мелодическими комплексами. Реприза же (третья часть) образует арку с первой частью; в конце ее, как вывод, как обретенная цель, возникает новая тема, знаменующая собой завершающую, замыкающую «перемену в последний раз»: в ней впервые утверждается гомофонный склад, господствует собственно мелодическая линия. Мы сказали, что эта тема новая, но появляется она не скачком, а в окружении материала экспозиции, на фоне его контрапункта (см. пример в правой колонке).

Музыку симфонии в целом отличает особый звуковой колорит, порожденный многотембровой окрашенностью мелодической линии. Передача кратких звеньев, попевок, отдельных ходов от инструмента к инструменту (или к группе инструментов) создает ощущение объемности мелодии, далекой тембровой перспективы. Широкая тембровая вертикаль как бы противостоит лаконичности, раздробленности мотивов и в то же время способствует импрессионистской зыбкости интонационных контуров. Подобный фактурно-тематический принцип, знакомый по многим сочинениям XX века, не привносится в музыку Канчели как внешний профессионально-технический прием: он обусловлен ее замыслом, ее стилем. И развивается в каком-то смысле вариационно, временами отступая от «разорванности» фраз в пользу то здесь, то там возникающей мелодической слитности (чаще всего в окон-

чаниях построений). И по мере того как перед нами разворачиваются все более и более ясно очерченные, тематически сконцентрированные рисунки, усиливается, насыщается полифоничность фактуры; на объемную основу (один пласт) накладываются собственно горизонтальные линии — фразы.

Волнообразный рельеф отчетливее всего прослеживается в первой части, самой зыбкой, импрессионистской; здесь особенно много кульминационных вспышек (см., например, [6], [10], [13] и т. д.). Средняя часть цикла решена более традиционно. Третья же часть сохраняет фактурную основу первой, но воспринимается несколько иначе. Может быть, потому, что более многозвучной, разветвленной стала аккордовая гармоническая база (струнные divisi á 4), более длинными, развернутыми — мелодические звенья, более уплотненным, так сказать, «материальным» — звучание в целом. И, наконец, итог — гомофонно-гармоническая ткань с дублирующими подголосками, с простым аккомпанирующим ритмом вертикали...

*

Симфония Канчели — яркая, запоминающаяся музыка — дает повод для размышления о некоторых общих вопросах развития советской музыки. Подлинно ли национально данное сочинение или лишь поверхностной волной сняло оно самые верхние, легко отстающие пласты народной культуры? В чем она, эта национальная природа, при каких условиях стала нераздельной с «технологическим уровнем века»? Ясно, что ни один прием, пусть даже очень специфический для фольклорного мышления, не может обеспечить желаемый «эффект национального». Порой терпит фиаско и целый комплекс таких специфических приемов. Ибо национальное — не только и не столько в конкретных художественных средствах, сколько в сложнейшем, диалектически осмысленном своеобразии мышления в целом, и, как частное, — художественного мышления, в постижении всех его основных закономерностей.

Различны методы работы композитора с фольклором. Многие из них дают интересные результаты. Например, ориентация не на «единицы» музыкальной речи, а на художественный образ народной песни или танца в целом. Таковы, например, «Курские песни» Г. Свиридова, «Гурийские песни» О. Тактакишвили. Композитор ищет в этом случае условия наилучшего, естественного взаимопроникновения своего стиля и определенного пласта национальной культуры.

Но существуют в веке нынешнем и художественные явления иного порядка, которые также неоспоримо национальны, хотя авторы находятся в значительно более опосредованных отношениях с конкретным фольклорным материалом. Так, мы слышим русское у Прокофьева, немецкое — у Хиндемита, французское — у Дебюсси и т. д.

И все же национальный дух — не абстракция, не «дух святой». Для его воплощения в произведении искусства нужен какой-то образный толчок, зацепка — исторический факт, литературно-поэтический или собственно музыкальный памятник. Вместе с ним оживут приметы национального бытия, утвердится идея красоты, духовной цельности, гармоничности, ибо сами по себе импульсы, идущие из глубин народного творчества, всегда несут в себе этот идеал в наиболее концентрированном виде.

К художественным явлениям такого типа принадлежит, на мой взгляд, и Вторая симфония Канчели — и на слух и при аналитическом обращении к тексту определенно национальное сочинение. Она демонстрирует многообразие народного и профессионального в их диалектическом синтезе. И вот оказывается (впрочем, не в первый и не в последний раз это «оказывается»!), что традиции, идущие из древнейших пластов национальной культуры, вовсе не затушевывают, не стирают яркое современное звучание нового опуса Канчели. С другой стороны, традиции современной культуры, прежде всего грузинской симфонической школы, а также и упоминавшееся нами воздействие импрессионистов или Стравинского лишь оттеняют индивидуальный стиль сочинения, его «достоверное» национальное происхождение. В этом смысле симфония — произведение зрелое и оригинальное — представляется показательным и перспективным как для грузинской музыки, так и, возможно, для других национальных культур.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание