кофьева и Шостаковича (особенно запомнилась мне «Песнь о лесах»). Благодаря Верньеру мы услышали тогда и новые произведения французов — Мийо, Орика, Мессиана (который, кстати, учился в Парижской консерватории примерно в одно время со мной), Жоливе, Пуленка, Онеггера…

Это все музыканты очень различных формаций, уже тогда разительно отличавшиеся друг от друга. Они каким-то образом группировались в школы и направления, но меня всегда интересовали не школы, выдвигающие свои обязательные, а потому ограничивающие требования, а индивидуальности. Напомню, кстати, о «Шестерке», в позиции которой мы, в конце концов, так и не находим четкой эстетической ориентации; не случайно Жан Кокто — знаменосец этой группы, стремившийся сформулировать кредо «Шестерки», — признал впоследствии, что слишком сильны были индивидуальности композиторов, входившх в нее, чтобы подчиниться единой эстетике.

Нечто аналогичное происходит и сейчас. Трудно найти музыкантов более различных, чем, скажем, Мессиан и Лесюр. Между Мессианом и Жоливе, может быть, и есть нечто общее, но, опять-таки, оба они слишком индивидуальны, чтобы быть похожими в чем-то существенном.

Я лично никогда не входил ни в какую группу, и, вероятно, поэтому меня называют независимым музыкантом. Действительно, мне более по душе такая позиция, хотя быть полностью изолированными мы не можем. Я думаю, что где-то мое эстетическое кредо близко позициям Мариуса Констана, Сержа Нигга, Клода Пре.

Я считаю, что музыканты, образующие какие-либо группы, обязательно находятся под сильным воздействием одной яркой индивидуальности. Именно так случилось с композиторами, объединившимися под эгидой Пьера Булеза. Я нахожу Булеза сильной индивидуальностью и сохраняю с ним самые сердечные отношения. Это умный, образованный человек, чудесный дирижер и очень работоспособный музыкант. В то же время я очень далек от того, что он делает в музыке, хотя мне нравятся, например, его Импровизации на темы Малларме...

Кстати еще о группах и группировках. Ни одно мое произведение — как, впрочем, и сочинения Мийо, Жоливе, Констана, Нигга, Пре и многих других, — никогда не были исполнены в «Domain musical». Но я не имею на этот счет никаких претензий к «обособившимся». Ведь все авангардисты поначалу образуют некий замкнутый клан, тщательно ограждают себя от каких-либо воздействий, более всего боясь впасть в эклектизм. Но потом неизбежно происходит ассимиляция. Вместе с этим начинает ощущаться в их музыке элемент национального, и, как я уже говорил, каждая группа в конце концов дифференцируется, из нее выделяются наиболее ярко одаренные личности, сформировываясь в индивидуальности.

Не знаю, согласится ли со мной большинство слушателей музыки Булеза, но сейчас я слышу в его сочинениях явное воздействие Дебюсси и Равеля. И это тем более любопытно, что Булез, представляя во Франции постшёнбергианскую, поствебернианскую музыку, нередко заслуживал серьезные упреки во вненациональности его опусов. Действительно, прежде у авангардистов я не отличал одно от другого сочинения испанца, итальянца или француза. Но теперь, двадцать лет спустя, вместе с формированием индивидуальностей слышно отчетливое различие между опусами, например, Булеза и Ноно. Иначе говоря, истинный музыкант не может остаться глухим к голосу национальной музыкальной культуры, в которой он живет.

Я убежден, что и в будущем в музыке Булеза и Ноно (а они когда-то вместе начинали) будут постепенно все более отчетливо проступать черты национального. Это и только это обеспечит непреходящую ценность их творениям. При всем этом, с моей точки зрения, тот же Булез, при всех своих больших потенциальных возможностях, не сказал еще достаточно веского «слова».

Еще несколько слов о постшёнбергианстве и поствебернианстве. Для Франции и, на мой взгляд, для некоторых соседних стран это явление оказалось динамичным, но динамичным в несколько парадоксальном смысле. Я имею в виду то, что единообразие самой серийной системы, сковывая все основанные на ней направления, как бы стимулировало сопротивление ей наиболее ярких композиторов, подлинно талантливых музыкантов, и они — эти музыканты — сумели вырваться из данного «царства правил». Поэтому если в историческом аспекте мы не можем не признать, что серийная школа была на Западе наиболее активной и многочисленной в послевоенное двадцатилетие, то сейчас, мне кажется, она вступила в свой «академический» период; ее законы ныне уже скорее только сковывают, чем дают импульс для движения вперед. И наиболее дерзкие умы в музыке сейчас стремятся к обратному — к анархии после двадцатилетия строгой системности. Это, пожалуй, естественная реакция…

Вообще же я думаю, что каждое национальное искусство должно хранить и развивать присущие ему черты. Для языка французской музыки, мне кажется, наиболее характерны не какие-то ритмические структуры (как это часто утверждают), а красочность, какая-то особенная

чувственная осязаемость гармонии. Сейчас мы можем легко обнаружить это качество, например, в творчестве Мессиана. Я тоже ищу выражение своих музыкальных идей в некоторых характерных гармонических соотношениях.

Впрочем, я ни в коей мере не претендую на роль оракула и не берусь определить историческую значимость того или иного явления в музыке моей страны. (Кстати, не думайте, что, утверждая приоритет национального, — а я утверждаю его, — я отстаиваю идею внутринациональной замкнутости. Чтобы творческая потенция не ослабевала, она должна обогащаться извне). Ведь, как известно, далеко не всегда наиболее популярные композиторы определяют свою эпоху в исторической перспективе. Да и художественные вкусы композиторов по отношению друг к другу — вещь весьма субъективная.

Основываясь именно на этом — на своих субъективных ощущениях, — я думаю, что в лице Мессиана, Бриттена, Шостаковича мы имеем выдающихся музыкантов нашей эпохи.

Вообще, я разделил бы современных композиторов на две группы: «созидателей» и «ассимиляторов». Первые ищут, создают нечто новое в музыке, вторые ассимилируют, развивают это новое. Это ни в коей мере не относится к качеству и силе дарования; среди тех и других встречаются как истинные таланты, так и малоинтересные фигуры.

Но, кажется, пора перейти к коде нашей беседы. По традиции, она будет краткой и «автобиографичной».

Я оцениваю свои собственные опусы как нечто промежуточное между новейшей, трудно воспринимаемой, и академической музыкой. Как мне кажется, в моих сочинениях ощущается преклонение перед гениями Равеля и Дебюсси, Берлиоза и Шопена. Последний сумел — и это исключительный случай в истории музыки — выразить необычайное богатство чувств средствами одного инструмента. Равель покорил меня отточенностью и чистотой вкуса, Дебюсси — смелостью…

Но есть еще один музыкант, сыгравший огромную роль в моем творчестве. Это — Бетховен. В наше время мало кому удается современными средствами провозгласить столь же большие общечеловеческие истины, как это сделал Бетховен. Может быть, только Бела Бартоку это удалось…

ЖАН ЛУИ МАРТИНЕ: Я буду ждать новых встреч…

Я с большой радостью вновь посетил вашу страну¹. Мне всегда был интересен тот уникальный в истории человечества процесс, который происходит в Советском Союзе в социальной, экономической и культурной областях. Когда я впервые приехал в СССР, то был потрясен уже потому, что встретился с принципиально новой для меня формацией, с новыми условиями жизни и труда, с новой человеческой психологией. Но сейчас, спустя почти тринадцать лет, я мог сравнивать свои впечатления и, таким образом, лично убедиться в небывалых темпах вашего развития.

Прежде всего меня поразила Москва. Она выросла, похорошела, посветлела. Она стала моложе, хотя, как все мы (особенно дамы) знаем очень хорошо, годы отнимают молодость.

У меня создалось впечатление, что ваша страна проделала огромный скачок во всех областях, и, конечно, в сфере культуры. Я имел счастливую возможность посетить Музей Революции и Мавзолей В. И. Ленина. Это незабываемые впечатления. Я бывал на концертах, прослушал немало произведений в записи и пришел к твердому убеждению: в советской музыке произошли не только количественные, но и качественные изменения. В 1957 году я не встречался с тем разнообразием тенденций, стилей и манер, которые буквально ошеломили меня сейчас. Тогда советскую музыку для меня представляли, по существу, два гениальных композитора — Прокофьев и Шостакович. Сейчас это очень широкий список имен, среди которых есть подлинно незаурядные таланты.

Особо хочу отметить произведение Р. Щедрина, посвященное Ленину. Тема эта чрезвычайно сложная, я бы сказал, деликатная, потому что писать о Ленине можно только со всем пылом своей души, но при этом тщательно отбирая, еще и еще выверяя качество, чистоту эмоций. Это очень трудно, и, откровенно говоря, я не считал бы себя вправе обратиться к созданию произведения, поднимающего столь великую и святую тему. Но то, что сделал Щедрин, потрясло меня. Это великолепно — по-народному просто и по-современному умно и тонко.

_________

¹ О своем первом посещении нашей страны в 1957 году Ж. Л. Мартине рассказал в статье, специально написанной им для «Советской музыки» (см. № 6 за 1958 год). — Ред.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ЖАН ЛУИ МАРТИНЕ: Я буду ждать новых встреч…

Содержание