Выпуск № 4 (389) | 1971 - страница 55

восприятии и передаче скорее того, что лежит, так сказать, на поверхности нотного текста сочинений, нежели того, что таится в глубинах авторского замысла.

Еще несколько впечатлений от встреч с русской музыкой в программах пианистов.

Количественно произведения Прокофьева заняли небольшое место в концерте А. Наседкина. Однако сильное впечатление оставили в его интерпретации и «Сказки старой бабушки», и «Токката», как бы воплотившие две различные стороны гениального прокофьевского дарования. Художественной зрелостью, самозабвенным погружением в мир воссоздаваемых образов отмечены были трактовки этих пьес. В «Сказках» гармонично сочеталась кристаллическая ясность, порой некоторая графичность с импрессионистической зыбкостью и утонченностыр. Отлично, хотя, быть может, и недостаточно «высоковольтно», была сыграна и «Токката».

Произведения русской и советской фортепианной классики составили лишь часть программ двух молодых пианистов: Б. Бехтерева и В. Сахарова, разделивших (по отделению) концертный вечер в Малом зале консерватории. В исполнении первым из них скрябинских прелюдий ор. 31 огорчила недостаточная пластичность, неубедительная выразительность декламации, скупость «временного» лимита, отпускаемого для достижения характерного скрябинского rubato (пожалуй, более живо и непосредственно прозвучала последняя из пьес этого чудесного опуса). Упрек в ритмической прямолинейности можно адресовать и трактовке первой поэмы Скрябина ор. 32. Что же касается второй пьесы того же опуса, то ему вредила гипертрофированная громоздкость звучания, вообще свойственная сейчас, судя по остальным сочинениям программы, игре Бехтерева. Удачнее показалось исполнение двух пьес Прокофьева (одной из цикла «Мысли» — ор. 62 № 3 и «Вальса-Мефисто» — ор. 95 № 3), не ставшее, впрочем, достаточно весомым вкладом в программу.

Здесь не место оценивать интерпретацию Сахаровым Сонаты Шуберта и пьес Дебюсси. Отмечу только, что она была проникнута присущей этому молодому пианисту выдающейся музыкальностью. В «Сарказмах» Прокофьева, хотя и в меньшей мере, также проявились прекрасные черты облика пианиста: живая реакция на каждое «музыкальное событие», свободное владение средствами фортепианной выразительности (особенно запомнилась, например, своеобразная красота «капельного» pianissimo). Упрекнуть концертанта можно лишь в отсутствии необходимой ритмической собранности в центральном номере цикла и, пожалуй, чрезмерной слитности между собой всех пьес, что несколько размыло четкие границы этих картинок, созданных композитором как некое художественное целое...

Итак, вот те основные наблюдения, которыми мне захотелось поделиться с читателями после посещения нескольких концертов, включавших в программы русские фортепианные сочинения. Прежде чем сделать некоторые выводы, вернусь к вопросу о «количестве звучания» русской музыки в камерных залах Московской филармонии. Свой обзор, как, вероятно, помнит читатель, я ограничил датой 20 декабря 1970 года. Уже после этого числа в течение примерно полутора месяцев лишь в четырех программах русская музыка была представлена некоторыми сочинениями Скрябина, Прокофьева, Мясковского. А вот и еще одна общая цифра: за весь период с начала сезона по 1 февраля 1971 года в сольных вечерах пианистов, состоявшихся на крупнейших столичных концертных площадках — в Большом зале консерватории и Зале имени Чайковского, — образцы русской и советской музыки звучали лишь семь раз, в том числе в программе американского гостя М. Дихтера.

Сказать, что развитие исполнительского искусства, все присущие ему характерные особенности находятся в теснейшей зависимости от репертуара, — значит повторить достаточно известное. Однако известное, даже тривиальное, может порой оказаться весьма актуальным, коль скоро намечается тенденция забывать или игнорировать несомненные, опытом проверенные истины. Так мы вновь подходим к проблеме традиций завоевавшего всеобщее признание русского пианизма. Они не только связаны с жадным впитыванием всего лучшего, чем богата мировая музыкальная классика, но и обусловлены художественными путями, которые открывало и открывает творчество отечественных композиторов. Вот почему внимание к нему наших исполнителей является важнейшим средством воспитания слушательской аудитории, высокой просветительской задачей каждого советского артиста. Больше того, оно, это внимание, воспитывает и самих интерпретаторов, совершенствует современный стиль исполнительства, помогает хранить и приумножать лучшие традиции отечественного фортепианного искусства — искусства братьев Рубинштейнов, Есиповой, Зилоти, Рахманинова, Метнера, Игумнова, Гольденвейзера, Нейгауза, Фейнберга, Л. Николаева, Софроницкого и заме-

чательных, живущих ныне с нами артистов. В репертуаре всех их большое место занимала и занимает русская классическая музыка.

Все лучшее и в обширнейшем отечественном наследии, оставленном нам предшественниками, и в творчестве советских авторов должно в полный голос зазвучать в концертных программах. В этом одна из важнейших предпосылок подлинного процветания исполнительского искусства.

Д. Благой

...и симфонических

Так совпало, что концерты русской музыки в Большом зале консерватории и Зале имени Чайковского, которые предстояло отрецензировать, оказались абонементными. А слушатели этих концертов — публика особая. Большей частью они настоящие любители и энтузиасты искусства. Показательно также, что возрастной состав этой публики явно склоняется в пользу молодежи. Все это побуждает говорить в данных заметках не только и не столько об исполнении, сколько о проблеме эстетического восприятия.

Не отучились ли в наше время слушать классику? Что дает она душе сегодняшнего слушателя, особенно молодого? Толчок к размышлению, к взволнованному сопереживанию? Всегда ли способна она на путях к сердцу человеческому пробить те кордоны самозащиты, которые воздвигла психика под воздействием, с одной стороны, повсеместно распространенной эстрадной развлекательности, с другой — ритмов современного искусства, в котором порой, кроме глыбищ созвучий и тембральной фантасмагории, ничего нет? И вот звучит Первая симфония Калинникова. После долгого перерыва как-то удивительно было слушать эту прямодушную музыку. (Невольно думалось о судьбе автора... Этот русский композитор, быть может, и оказался в числе великих, если бы не изнуряющая болезнь, оборвавшая его жизнь на тридцать пятом году. Но и Первой симфонии стало достаточно для того, чтобы автор ее занял свое место в истории нашей культуры.)

Напевная первая часть чем-то сродни проникновенной теме g-moll’ной Моцарта, «Зимним грезам» Чайковского: влечет и влечет своей первозданной красотой. Потом попадаешь в праздничный водоворот народного гулянья, в искрящуюся весельем и все же лиричную стихию Scherzo. Снова «русский дух», роднящий ее с бородинскими scherzo, с «Петрушкой». Поются и вторая часть, и финал...

А теперь о причудах восприятия. Чем больше вслушиваешься в эту музыку, привыкаешь к ней, чем глубже захватывает тебя обаятельный мир ее простоты, тем явственнее улавливаешь несоответствие между нею и исполнением. Дело вовсе не в отдельных недочетах, встречающихся ансамблево-ритмических неточностях (первая часть), разности интонаций некоторых инструментов в аккордах духовой группы (вторая часть), неоправданных «осовремененных» fortissimo tutti (третья), заметном отставании басов (финал). Разговор о другом. Общий уровень вполне профессиональный, обстоятельный. Достаточно сказать, что играл Оркестр Московской филармонии (дирижировал В. Дубровский). Чувство неудовлетворенности вызывало другое. Отчужденность исполнителей. Симфония сама по себе, оркестр сам по себе. Но можно ли эту чудесную душевную музыку, с ее мелодической щедростью играть так профессионально сухо? Можно ли согреть ею других, коли сам остаешься холодным? Один пример. Звучат задушевные мелодические фразы у струнных — виолончелей и скрипок, но как они сжаты, «втиснуты» в рамки ритма... И все же...

Когда замерли последние аккорды, стало ясно: публика очень тепло приняла Калинникова. Кругом говорили: «Какая чудесная музыка!», «Почему ее так редко играют?!», «Прямо как Моцарт...» Нельзя было не согласиться с этим мнением о подлинной ценности искусства, способного так постоять за себя.

Во втором отделении концерта прозвучали отрывки из опер А. Серова. 100-летие со дня смерти послужило поводом, чтобы вспомнить композитора, о котором В. Стасов писал: «...портрет его, со всеми слабостями, недочетами и падениями, но также и со всеми блестящими качествами и великолепными силами, которые дали деятельности Серова значение историческое... Чем он всего больше владел — это оркестром, который часто достигает у него истинной колоритности, иногда поэтичности».

Две песни — из «Юдифи» и «Вражьей силы» — спел Ю. Белокринкин. Монолог и сцену Юдифи с Олоферном (вместе с Белокринкиным) исполнила — вокально и образно весь-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Д. Благой

...и симфонических

Содержание