Выпуск № 4 (389) | 1971 - страница 36

бовало прежде всего другого: кипучей деятельности, быстрого решения актуальных вопросов, отклика на текущие события современности, статей, дающих новые импульсы музыкально-научной мысли, наконец, всемерного расширения кругозора того нового читателя музыковедческих работ, который возник после революции. В этих условиях просветительские склонности Михаила Владимировича, еще до революции сочетавшиеся у него с исследовательскими, проявились с новой силой. Не случайно в его деятельности столь большое место заняли организация, редактирование, снабжение предисловиями, комментариями, добавлениями переводов на русский язык ряда выдающихся трудов западных авторов. Здесь и музыкально-исторические исследования широкого диапазона (труды Э. Бюккена, Ж. Комбарье, А. Радиге, Ромена Роллана), и работы по теории музыки (Э. Тоха, Л. Шевалье), и книги об отдельных композиторах (Ромена Роллана о Генделе, А. Швейцера о Бахе, В. Дамса о Шуберте и Мендельсоне, Г. Лейхтентритта о Шопене). Уже одно лишь включение в научный обиход всей этой литературы (вместе с изданным Б. В. Асафьевым переводом «Основ линеарного контрапункта» Э. Курта, а Б. С. Пшибышевским — сборника переводных статей «Проблемы бетховенского стиля») в большой степени стимулировало развитие нашей науки.

В этой заметке я не ставлю своей задачей охарактеризовать все (или хотя бы все важнейшие) труды Иванова-Борецкого. Даже его знаменитая «Музыкально-историческая хрестоматия» — незаменимое пособие, по которому учатся уже несколько поколений музыковедов, — не является здесь предметом специального рассмотрения. Главная задача заметки — обрисовать общий облик замечательного ученого и деятеля. И лишь о некоторых из его работ, имеющих самое прямое и непосредственное отношение к теоретическому музыкознанию, мне, как теоретику, хотелось бы сказать несколько слов.

Статья «О ладовой основе полифонической музыки (критика одной схоластической теории)», опубликованная более сорока лет тому назад¹ настолько актуальна и поныне, что недавно напечатана вновь². Эта, очень небольшая по объему работа — результат обширного исследования старинных трактатов, проведенного Ивановым-Борецким в Италии. Смелый и неожиданный для того времени вывод, к которому пришел ученый, заключается в том, что полифоническая музыка XVI века лишь по традиции рассматривается как написанная в старинных ладах: в действительности в ней уже господствуют мажор и минор. Этот вывод особенно важен в свете столь частых за последние десятилетия попыток всячески умалить роль двуладовой тональной системы и ограничить период ее господства как можно более тесными историческими рамками, не охватывающими даже двух веков (с конца XVII–до середины XIX столетия, то есть до вагнеровского «Тристана»). В целом упомянутая статья — образец того лучшего, что характеризует научное творчество Иванова-Борецкого: работа, посвященная крупной проблеме, имеющей принципиальное значение и для истории, и для теории музыки, ведется на конкретном материале, по первоисточникам.

А в других случаях Михаил Владимирович умел сосредоточить внимание на каком-либо частном музыкальном явлении и выступал в качестве тонкого и наблюдательного аналитика, как, например, в работе «Вальсы Шуберта. Опыт стилистического исследования»³.

Большое значение имело издание на русском языке работы Л. Шевалье, посвященной истории учений о гармонии. Помимо предисловия, заключения, подстрочных примечаний, а также многих существенных дополнений в тексте работы (данных в квадратных скобках), Иванов-Борецкий написал добавление — «Дальнейшее развитие учений о гармонии в XX веке», где всего на двадцати страницах мастерски изложил и охарактеризовал основные гармонические концепции в музыкознании 1-й четверти нашего столетия. Это издание сыграло существенную роль в развитии советской теоретической мысли и сохраняет свою ценность до сих пор.

Тут я снова позволю себе коснуться моментов автобиографических. В музыкальном училище я занимался у Г. Л. Ка-

_________

¹ См.: «Пролетарский музыкант», 1929, № 5.

² См.: «Вопросы теории музыки», вып. 2. Ред.-сост. Ю. Н. Тюлин. М., 1970.

³ См.: «Венок Шуберту». М., 1928.

туара, композитора и теоретика, автора оригинальных трудов по гармонии и музыкальной форме. В консерватории же, куда я поступил уже после смерти Катуара, моей дипломной работой руководил композитор А. Н. Александров. В занятиях с ним меня привлекал контроль большого художника над моими теоретическими выкладками, неразрывно связанный с тем обстоятельством, что Александров, знакомый с различными музыкально-теоретическими системами, не был сторонником какой-либо одной из них и учил меня использовать ценные элементы каждой концепции (а это в высшей степени соответствовало моим собственным устремлениям и теме моей работы). Однако к концу консерваторского курса я ощутил — в значительной мере под влиянием лекций и семинаров Иванова-Борецкого, — что в подходе к изучаемому материалу мне недостает историзма. И, поступив в аспирантуру как теоретик, я попросил быть моим руководителем Михаила Владимировича.

Занимался со мной он так, как, собственно, и следует заниматься с аспирантом. Никакой опеки. Никакой работы над моими текстами. Да мне никогда и в голову не пришло бы утруждать руководителя просьбой о предварительном (то есть до опубликования) ознакомлении с ними: согласовывались лишь основные положения и общий план статей. Руководство Михаила Владимировича выражалось в немногочисленных (не чаще, чем раз в три месяца при двухгодичном сроке аспирантуры), но очень содержательных беседах на соответствующие научные темы. После беседы, в ответ на мою благодарность, он говорил, что ему тоже было интересно и полезно обменяться мнениями. Такие слова были одним из многих проявлений исключительно внимательного отношения ученого к молодежи.

Запомнились его лекции по истории западноевропейской музыки. Внешних ораторских или лекторских данных у Михаила Владимировича не было. Никакого блеска, острот, ничего занимательного: немолодой профессор в пенсне говорил тихо и с не очень ясной дикцией. Но интереснейший и тщательно отобранный материал привлекал внимание уже сам по себе, а кроме того, постоянно ощущалось биение мысли, какое-то внутреннее горение.

Для облика Михаила Владимировича как ученого, педагога и общественного деятеля было характерно сочетание энтузиазма, увлеченности своим делом, строительством новой науки, с большой объективностью. Чуткий ко всему, что было устремлено в будущее, он, однако, не поддавался веяниям моды и относился со здоровым критицизмом ко многому, что шумно выдавало себя в те годы за передовое, а в действительности таковым не было. Он выступал как против субъективистских истолкований содержания музыкальных произведений, так и против узких теоретических систем, претендовавших на монопольное положение в музыкознании и необоснованно отстаивавшихся их адептами в качестве диалектико-материалистических, марксистских.

Другой характерной чертой Иванова-Борецкого было сочетание мягкости и принципиальности. Часто создавалось впечатление, что он был готов уступать во всем. Но, когда дело касалось коренных вопросов музыкознания, путей развития нашей науки, он проявлял большое упорство и не отступал от своих убеждений ни на шаг. Застенчивый чеховский интеллигент исчезал: раскрывался смысл второй части двойной фамилии Михаила Владимировича (Борецкий).

В то же время личная скромность Михаила Владимировича удивляла всех, кто знал его. Иногда мне казалось, что в его лексиконе вообще нет слова «я». Когда он брал телефонную трубку и слышал просьбу позвать профессора Иванова-Борецкого, он неизменно отвечал: «Он самый» или «У телефона он самый», «Он вас слушает». Разумеется, подобные обороты речи были внушены ему воспитанием в определенной среде, но в его устах они звучали не формально, а как органически присущие его личности.

И, наконец, еще раз об отношении к молодежи. Михаил Владимирович оказывал ей не только внимание, но и большое доверие, проявлял огромную заинтересованность в ней, старался привить ей навыки самостоятельного научного исследования и мышления. Об удачной курсовой работе студента он говорил как о событии, восторженно, и лицо его светилось радостью. Пусть в его доверии к молодежи порой сказывался элемент чрезмерной, даже несколько наивной доверчивости, но в подавляющем боль-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание