Выпуск № 2 (375) | 1970 - страница 39

Именно это своеобразие национального выражения привлекало Николая Павловича в творчестве Мясковского и Шебалина. Виссарион Яковлевич принадлежал к числу ближайших друзей Николая Павловича и делился с ним всеми творческими планами, показывал эскизы начатых сочинений. И если Мясковский всегда оставался для Аносова «мэтром» (чувства взаимной симпатии и уважения неизменно характеризовали их отношения), то Роня, как называли Виссариона Яковлевича ближайшие друзья (Николай Яковлевич, впрочем, придумал шутливо-торжественную форму «Шебалион»), был для Николая Павловича ближайшим другом-сверстником. Они оба не только любили, но и высоко ценили друг друга, и чувство глубокой удовлетворенности отражалось на лице Шебалина, когда его сочинениями дирижировал Аносов.

Николай Павлович играл Вторую, Третью (первое исполнение в еще затемненной Москве), Четвертую симфонии Шебалина, его «Русскую увертюру», сюиту «Жаворонок», первым продирижировал кантатой «Москва».

Аносов гордился советской композиторской школой и пропагандировал ее. Часто, встречаясь с ним за рубежом, я слышал, как в антрактах он рассказывал оркестрантам о наших композиторах.

Мне приходилось принимать участие и в этих беседах, и в разговорах Аносова с московскими друзьями. Я могу засвидетельствовать, что его беседы никогда не ограничивались музыкальной тематикой. Николай Павлович был энциклопедически образованным человеком, жадно читавшим литературу на многих языках. Позволю себе одно отступление. Судьба не раз посылала мне счастье общения с выдающимися музыкантами. И далеко не всегда разговоры с ними шли о музыке. Ф. Блуменфельд читал мне «Пана Тадеуша» (в подлиннике!), Генрих Нейгауз (которого Шимановский называл «Генрихом Великим») предпочитал поэтов итальянского Возрождения (в подлиннике!), и я не помню ни одного случая, чтобы, встретившись с Шебалиным, мы не читали стихи.

Виссарион Яковлевич уже в юные годы писал музыку на стихи Иннокентия Анненского («последнего из царскосельских лебедей»), Ахматовой, Багрицкого, Асеева, Теофиля Готье, а несколько позже «набросился» на Пушкина («когда начал понимать», — скромно сказал он как-то). Один из моих польских друзей, всегда поражавший меня совершенно удивительной, «дранишниковской» эрудицией, в ответ на какую-то мою реплику по этому поводу, сказал просто: «А ты не замечал, что все библиофилы кажутся удивительно образованными людьми?» Но ни Мясковский (вспоминается, в какой крошечной квартирке он жил), ни Аносов не были библиофилами. А я до сих пор не знаю ни одного литературоведа, который смог бы состязаться с ними в знании мировой литературы.

У Николая Павловича стихи всегда вызывали ассоциации с музыкой, после исполнения которой он вспоминал те или иные строфы. Его начитанность была удивительной, но он охотно говорил не только о поэзии, но и о живописи, графике, скульптуре, не раз высказывая смелые, своеобразные суждения.

Теперь несколько слов о музыкальных вкусах Николая Павловича. Как уже было сказано, играл он с увлечением классику, но не отказывался и от произведений современных композиторов, причем профессиональный критерий его («формалистический», как он сам в шутку говорил), по существу, соответствовал знаменитой формуле Римского-Корсакова: «Что такое хорошая музыка? Это, прежде всего, хорошее голосоведение».

Часто приходилось видеть на полях иных новинок «горестные пометы» Николая Павловича: «Что это такое? Разве не лучше было сделать так?» Тут же — набросок гармонической или полифонической схемы. Но у многих авторов нашего времени логичное голосоведение начало называться «традиционализмом»...

Николай Павлович преклонялся перед «отцом нашим Моцартом» (это — его слова), перед красотой и пластичностью его мелодических образов, перед неотразимой логикой его голосоведения. «Но техника у него не чувствуется. Вот у какого-нибудь нашего современника — играешь и чувствуешь, что он тебе напоминает: а вот я написал тройную фугу. А у Моцарта шестерной контрапункт звучит как взволнованная импровизация...»

В последние годы жизни Аносов, так же как Шебалин, Лятошинский и другие наши мастера, крайне отрицательно отзывался о так называемом авангардизме, считая, что «это уже не музыка»...

Но мир музыки оставался великим, многообразным и бесконечно прекрасным. Репертуар Николая Павловича постоянно расширялся. Русская классика по-прежнему доминировала, но наряду с этим все чаще и чаще появлялись Моцарт (многие его партитуры дирижер знал наизусть), Бетховен (особенно запомнилась Пятая симфония, которую Николай Павлович исполнял, наделяя ее чертами «романтического» драматизма).

Внимание привлекали и национальные школы. Он превосходно знал Перселла, с необыкновенным подъемом дирижировал произведениями Яна Сибелиуса, Элгара (к столетию со дня рождения), уверенно и мастерски исполнив его знаменитые вариации «Энигма», Серенаду для струнного оркестра и другие сочинения, играл сюиту «Шахматы» А. Блисса, увертюру «Осы» Р. Воан-Уильямса, поразительно исполнял Вторую («Народную») симфонию египетского композитора Абу-Бакр Хайрата.

Большое место в репертуаре Аносова занимала музыка зарубежных славянских народов. Он бывал в Польше и Чехословакии, и в обеих этих странах его не только ценили как выдающегося дирижера, но и по-настоящему любили. Под его управлением прозвучали произведения Сметаны, Дворжака, Яначка, Мартину (поэма «Лидице»). Вдумчивый интерпретатор «Сказки» Монюшко, Николай Павлович по достоинству оценил великолепные партитуры М. Карловича и включил в свой репертуар его «Извечные песни», а также Концерт для струнного оркестра Т. З. Кассерна. Один из последних концертов Аносова в Москве был целиком посвящен творчеству современных польских композиторов — Т. Шелиговского («Эпитафия памяти Шимановского»), П. Перковского («Ноктюрн»), Т. Бэрда (Сонеты на слова Шекспира), Г. Бацевич (Музыка для струнных, пяти труб и ударных) и В. Лютославского (Концерт для оркестра). Произведения Шопена и Листа (концерты и симфонические поэмы) постоянно входили в его программы.

Нет надобности, впрочем, и невозможно дать обозрение всего аносовского репертуара, насчитывавшего несколько сот названий. Напомню лишь о его частом обращении к творчеству Чайковского, Прокофьева, Мясковского, Хачатуряна, Шебалина, Хренникова, рядом с которыми встречаются также имена Мендельсона, Глюка, Калинникова, Эркеля, Дебюсси, Равеля, Брамса, Баланчивадзе, Караева, Бартока. Выступления замечательного дирижера проходили не только в нашей стране, но и в Польше, Чехословакии, Венгрии, Бельгии, Китае, Румынии. И всюду его талант, мастерство, эрудиция получали неизменное признание. Он действительно был одним из тех, кто достойно представлял нашу культуру за рубежом.

Нельзя забывать о плодотворнейшей деятельности Николая Павловича как оперного дирижера. В 1930–1937 годах он поставил ряд опер в концертном исполнении на радио (Глюк, Моцарт, Обер, Мусоргский, Римский-Корсаков и многое другое), дирижировал спектаклями оперной студии консерватории, где в 1940–1948 годах прозвучали под его управлением «Дон Жуан», «Проданная невеста», «Евгений Онегин», «Алеко» и «Севильский цирюльник», в 1942–1943 годах руководил постановками Фронтового оперного театра ВТО.

Сегодня с большой грустью думаешь о том, что Николай Павлович ушел от нас в расцвете сил. Неизменно подтянутый, приветливый, остроумный, он меньше всего говорил о себе. Люди, знавшие его, ценили этот незаурядный и глубоко человечный талант. Вскоре после смерти Николая Павловича польский композитор П. Перковский писал: «Я имел счастье причислять Николая Павловича к моим друзьям — он одарял меня своим доверием, доброжелательностью и сердечностью. Наряду с Каролем Шимановским он был тем великим артистом, дружественные и искренние советы которого я наиболее глубоко ценил и до сегодняшнего дня сохранил как самое дорогое, неоценимое завещание».

...Когда оркестр Всесоюзного радиокомитета во главе с сыном и самым талантливым учеником Николая Павловича, Геннадием Рождественским, отправлялся на гастроли в Польшу, мне довелось выступить перед этим выдающимся коллективом с рассказом о польской культуре. Пожелав оркестрантам доброго пути, я добавил, обращаясь к дирижеру: «А Вам, Геннадий Николаевич, желаю, чтобы в Польше Вас встречали так, как Вашего отца...»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание