Выпуск № 6 (367) | 1969 - страница 59

Другой, еще более фундаментальной работой стал полный каталог произведений Балакирева, составленный А. С. Ляпуновой¹⁸. Впервые были выявлены с большой полнотой разные редакции отдельных сочинений, уточнена порою весьма трудно устанавливаемая датировка, опубликованы планы и отмечены наброски задуманных, но ненаписанных или же незавершенных произведений, указаны авторские посвящения, нотные издания, авторы текстов и т. д. Пока не была выполнена эта колоссальная архивно-нотографическая работа, подлинно научное изучение музыкального наследия Балакирева было затруднено до крайности.

На этом солидном основании покоятся и крупные обзорные статьи о творчестве композитора, составившие главное содержание первого тома ленинградской серии. Назовем работы Э. Л. Фрид о симфоническом творчестве, Ю. А. Кремлева о фортепианной музыке и А. М. Виханской о романсах и песнях. Уже упомянутое стремление к полноте охвата сказывается здесь со всей определенностью. Исследуется история создания всех произведений композитора, даются то более обстоятельные, то сравнительно краткие аналитические их описания или хотя бы лаконичные характеристики¹⁹. Делаются попытки выявить идейный замысел, психологический склад, жанровые особенности, мелодику, гармонический язык и принципы формообразования каждого сочинения, осмыслить его место в балакиревском наследии. Известно, что историческое значение Балакирева тесно связано с его выдающейся и единственной в своем роде ролью сеятеля новых музыкальных идей, открытий, начинаний, позволивших собрать обильную жатву его сподвижникам. Сам он нередко делал лишь начальные шаги, лишь намечал дорогу, по которой шли дальше его преемники. старшие и младшие богатыри Новой русской школы. Естественно, что особое внимание участников сборника привлекали те элементы музыки Балакирева (особенно его гармонические открытия и приемы жанровой характеристики), какие нашли продолжение или развитие в произведениях Римского-Корсакова, Бородина, Мусоргского, Глазунова. Иные из этих наблюдений значительны; они восходят к понятию стиля, художественной индивидуальности композитора и всей балакиревской школы. Другие — их больше — не столь существенны.

Было бы, конечно, неразумно ждать, чтобы уже на нынешнем этапе изучения удалось совместить экстенсивную широту охвата темы с глубокими обобщениями. Все же кажется, что эмпирическая фактологичность, «пафос перечисления» занимают чрезмерное место в исследованиях. Сам Балакирев в одном из писем к Кругликову весьма насмешливо отзывался о формально-описательных приемах современных ему рецензентов, полагая, что истинной задачей музыкальной критики является уяснение и оценка того художественного направления, какое выразилось в данном опусе. Нет никаких причин возвращать нашу науку вспять, и, естественно, в наиболее удачных работах данные конкретного анализа позволяют верно раскрыть природу музыкальной образности балакиревского творчества.

Определенные успехи в этом отношении достигнуты, как нам кажется, в статье Э. Л. Фрид о симфонической музыке Балакирева. В частности, в развернутых и многосторонних характеристиках симфонических поэм «Русь» и «Тамара» автору удалось совместить целеустремленность музыкально-аналитических наблюдений и внимательное рассмотрение первоисточников — нотных и литературных — с живым интересом к индивидуальным особенностям балакиревского оркестрового творчества. Правда, и здесь коренные вопросы формирования русского симфонизма получают слишком общее и потому расплывчатое определение. Не учтены и не осмыслены имеющие прямое отношение к делу суждения Глинки, Мусоргского, молодого Римского-Корсакова, их опыт и стремления в сфере симфонизма. Между тем творчество Балакирева — как в его силе, так и в слабостях — стоит чрезвычайно близко к эпицентру этой проблематики. Автор подчас произвольно, на мой взгляд, толкует некоторые замыслы композитора. Так, увертюра к «Королю Лиру» содержит, по словам Фрид, обличение деспотизма и даже предвосхищает в какой-то мере трактовку образа Лира Добролюбовым; так, желание создать увертюру «1000 лет» возникло, по ее предположению, скорее всего из стремления противопоставить официальной оценке юбилея России— свою, балакиревскую. Встречаются отдельные неточности и случайные, «на ходу», определения — игровое начало в песне «Во поле березонька стояла» напрасно понимается как юмористическое начало (стр. 99); юмор тут мало что значит, это скорее пережиточная форма гадания о девичьей судьбе, то есть нечто весьма серьезное; некоторое удивление вызывает упоминание о «могучих колокольных ударах» в заключительных тактах «Спящей княжны» (стр. 135). Но в целом работа о симфонической музыке Бала-

_________

¹⁸ А. С. Ляпунова. Творческое наследие М. А. Балакирева. Каталог произведений, в 3-х вып. Л., 1960 (Государственная Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина). Отпечатано на ротапринте.

¹⁹ Исключение составляют сыгравшие эпохальную роль обработки русских народных песен. Читателя в этом случае просто отсылают к уже упоминавшейся нами капитальной работе Е. В. Гиппиуса.

кирева весьма содержательна и с полным основанием занимает в сборнике одно из центральных мест.

Статья Ю. А. Кремлева по характеру самой темы несколько разбросана; значительная ее часть посвящена многочисленным поздним фортепианным пьесам Балакирева, при всех их пианистических достоинствах не открывшим новых горизонтов. Тем не менее статья содержит немало свежих и тонких наблюдений. Но и тут хотелось бы более широкого рассмотрения темы. Осталась нераскрытой сама собой напрашивавшаяся проблема русского концертно-виртуозного стиля. Автор даже не упомянул о творчестве С. М. Ляпунова, органически связанном с пианистическим стилем Балакирева²⁰. Слишком жесткая оценка дана мазуркам Балакирева. Автор статьи вправе устанавливать градацию удач и неудач композитора, но желательно было хотя бы указать на то, что сам Балакирев из всех своих фортепианных сочинений выделил в 1894 году «Исламея» и первые четыре мазурки (в «Автобиографической записке»)²¹.

Известный эмпиризм наблюдений, частичная подмена научного осмысления «инвентаризацией» сильнее чем в других обзорных статьях дает себя знать в работе А. М. Виханской. Сравнение этой работы с небольшим этюдом о романсах Балакирева в книге В. А. Васиной-Гроссман²² (при очевидном несовпадении жанров) оказывается все же не в пользу исследования Виханской. В сборник вошли также статьи Н. В. Романовского о хоровых произведениях, А. А. Гозенпуда о неосуществленном оперном замысле Балакирева («Жар-птица») и В. А. Калмыкова о двух поездках композитора в Варшаву (с неосновательными, к сожалению, утверждениями о том, что восторженное отношение Балакирева к Шопену было совершенно устойчивым). Но принципиальные, установочные положения читателю надо искать в статье Э. Л. Фрид «Милий Алексеевич Балакирев», открывающей сборник. Это как бы предварительный итог проделанной большой работы. Мы встречаем здесь уже отмечавшиеся достоинства — стремление широко охватить тему, систематическое использование нового материала, как архивного, так и печатного, свободу от некоторых укоренившихся представлений. Всего сильнее эти качества проявляются в характеристике эволюции музыкальной деятельности Балакирева. Значительно менее успешны, на наш взгляд, попытки раскрыть идейный мир композитора. В освещении этого вопроса Фрид опирается главным образом на высказывания самого Балакирева, почти всегда запальчивые, нередко противоречивые и прямо сбивчивые. Между тем высказывания любого художника, и особенно такого непоследовательного, неуравновешенного, как Балакирев, еще недостаточны для далеко идущих выводов.

По словам Л. И. Шестаковой, хорошо знавшей и любившей Балакирева, «...это особенная личность: он нервен до болезненности, характер его деспотический, иногда он говорит и действует под влиянием минуты». Мы бы заменили здесь только одно слово: не «иногда», а «часто», может быть, даже «почти всегда».

Интерпретировать исследователю приходится поэтому не только слова, но прежде всего «недовысказанные» мысли, умонастроения, психологические и социальные подтексты. В иных случаях полезно привлечь более широкий круг исторических явлений. Путь от разночинского радикализма к большей или меньшей консервативности, от не слишком глубокого задорного атеизма или индиферентизма юных лет к церковной или внецерковной религиозности проделал не один Балакирев. И чем крупнее был человек, тем драматичнее, тем сложнее была эта эволюция. Достаточно вспомнить Достоевского. Интересно было бы также связать некоторые идейные и психологические черты позднего Балакирева, его отказ от крупных задач, его сосредоточение на деятельности в замкнутом кругу лично ему близких и знакомых людей с настроениями общественного упадка эпохи контрреформ. Наконец, тема славянофильства в идейном и творческом мире Милия Алексеевича может быть раскрыта при более дифференцированном понимании самого явления славянофильства, включившего вместе со сторонниками «официальной народности» людей, на свой лад резко оппозиционных по отношению к правящей бюрократии. Обостренный национализм (это очень заметно как раз у Балакирева, но отнюдь не у него одного) в ряде случаев был мистифицирующей формой антибуржуазности и социального протеста. Переписка Балакирева со Стасовым дает богатый материал для размышлений в этом плане. Переплетение прогрессивного с реакционным, столь характерное уже для Балакирева 60-х годов, объясняется не столько шаткостью его собственных взглядов, сколько органической противоречивостью социальной позиции целого течения русской мысли и культуры,

_________

²⁰ Творческая связь Балакирева с Ляпуновым (в ином повороте темы) является предметом интересной статьи А. С. Ляпуновой в том же сборнике. Нельзя не пожалеть, что автор не счел нужным вспомнить содержательную работу о С. М. Ляпунове М. Е. Шифмана «С. М. Ляпунов. Очерк жизни н творчества» (М., Музгиз, 1960).

²¹ М. А. Балакирев. Автобиографическая записка. «Советское искусство», 1938, 18 марта.

²² В. А. Васина-Гроссман. Русский классический романс XIX века. М., Изд-во АН СССР, 1956.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание