Выпуск № 6 (367) | 1969 - страница 51

(1816); Ляаль — «Очерк о музыке» (1825); Гретри — «Мемуары» (в 2-х тт., 1829); Ж.-Б. Лаба — «Этюды философии и морали по истории музыки» (1852), Дюрют — «Музыкальная эстетика» (1855); Бокье — «Философия музыки» (1865).

Весьма ценной частью библиотеки является обширный отдел музыкальных словарей. Сюда относятся, прежде всего, музыкальные энциклопедии универсального типа, такие, как немецкие словари А. Гати (1840), Г. Шиллинга (1849), Э. Бернсдорфа (в 3-х тт., 1856–1861), французские — А. Корона и А. Лафажа (в 3-х тт., 1836–1839), М. и Л. Эскюдье (в 2-х тт., 1854), Ж. П. Суллье (1855); энциклопедический словарь по церковной музыке д'Ортига (1853). Биографические словари представлены классической «Универсальной биографией» Ф. Фетиса (в 3-х тт., 1835), «Польскими славянскими музыкантами» А. Совинского (на французском языке, 1857); музыкально-теоретические — «Музыкальным словарем» Ж.-Ж. Руссо (неполным, 1781) и немецким словарем Коха, переработанным А. Доммером (1865). Остается добавить еще музыкально-терминологические словари А. Гарраса (1856), Ю. Шуберта (1870) и М. Мереали (1839). Как известно, Одоевский специально занимался музыкальной терминологией и переработал карманный словарь А. Гарраса, много раз переиздававшийся и бывший популярным вплоть до недавнего времени.

*

Одоевский был не только страстным книголюбом, но и пытливым, усерднейшим читателем. Разносторонняя кипучая общественная и литературная деятельность не мешала ему, со всем присущим его натуре пылом, отдаваться изучению любимой музыкальной науки. Анализ многочисленных музыкальных пометок, которые делал Одоевский на полях своих книг, воскрешает перед нами трогательный образ «русского Фауста», неустанного искателя истины и подлинного энтузиаста мысли.

Больше всего пометок мы находим в основных руководствах по теории музыки — Ф. Фетиса, А. Б. Маркса, И. Г. Кастнера, И. Лобе и других, а также в книгах по церковной музыке и акустике — отраслях музыкознания, которыми Одоевский особенно много занимался. Проявляя исключительное трудолюбие, с карандашом в руках штудировал он работы не только современных авторов, но и старинных. Так, многочисленными пометками пестрят страницы трактатов Ж.-Ж. Руссо, «Истории музыки» X. Калькбреннера (1802). Детально, страницу за страницей, изучал он такие книги, не предназначенные для чтения подряд, как словари. Объемистый том (до 800 страниц большого формата) словаря по церковной музыке д'Ортига с начала до конца испещрен замечаниями Одоевского; много пометок также в словарях Э. Бернсдорфа, А. Совинского и других.

Отчеркивая карандашной чертой на полях или знаком NB те места в тексте, которые почему-либо привлекли его особое внимание, Одоевский пользовался иногда еще одним приемом для фиксирования в памяти наиболее важных, с его точки зрения, фактов или мыслей из прочитанного: на последней чистой странице книги или на обратной стороне переплетного корешка он записывал перечень страниц, на которых помещался заинтересовавший его текст, указывая в нескольких словах для каждой из этих страниц содержание соответствующего отрывка.

Неутомимый труженик науки, до конца дней обогащавший свои знания, Одоевский менее всего принадлежал к типу бесстрастных читателей. Книга волновала его, самые отвлеченные мысли «задевали за живое». Он одобрял или протестовал, восхищался или проникался возмущением. Об этом на редкость темпераментном и творческом отношении к чтению свидетельствуют многие пометки Одоевского, начиная от частых

вопросительных или восклицательных знаков³ или скупых, но выразительных однословных оценок вплоть до подробных критических замечаний, а подчас и пространной полемики с автором.

Для того чтобы не быть связанным ограниченными размерами «полей», Одоевский нередко вклеивал в книгу листы белой или нотной бумаги, вперемежку со страницами текста или в виде тетрадки в конце тома.

Характерно, что в иностранных книгах, немецких и французских, Одоевский, за весьма редкими исключениями, все свои замечания делал на языке данной книги.

Ясность мысли и изложения, последовательность аргументации и строгая обоснованность выводов — таков был критерий, с которым подходил Одоевский к изучаемым авторам. И всякое отклонение от этого критерия чутко воспринималось им. В своих лаконичных записях на полях он с негодованием, иной раз с едким сарказмом, отмечает ошибочность и противоречивость суждений, путанность мыслей, нечеткость определений и формулировок, словесное «красноречие», скрывающее за собой скудость внутреннего содержания. «Wahr, sehr wahr!», «Das ist falsch!», «Erreur!», «Contradiction!», «Cela ne prouve rien!», «Cette définition ne dit rien!», «Quelle confusion d’idées!», «Abut des mots!», «Quel blague, quel bavardage!»⁴ — таковы типичные замечания Одоевского на полях книг.

Человек живой, смелой мысли, Одоевский был ярым врагом схоластики, академической рутины, слепого преклонения перед авторитетами. Общепризнанные кумиры музыкально-теоретической науки того времени, такие, как Ф. Фетис и А. Б. Маркс, не избежали его язвительной, уничтожающей критики. «Изумительно, с каким легкомыслием написана эта глава!» — пишет он по поводу главы о церковных ладах в книге А. Б. Маркса «Учение о музыкальной композиции». «Это все неверно! Изумительно такое невежество со стороны ученого музыканта!» — замечает он по этому же вопросу в другой книге этого автора («Общее учение о музыке», стр. 74) . «Много слов, мало смысла» — такова надпись Одоевского на обложке одной из книг того же А. Б. Маркса («Старое учение о музыке», 1841). Аналогичные оценки находим мы на переплете «Теории композиции» другого немецкого теоретика И. Гауфа: «Много слов, мало света! Ничего нового, а старое изложено спутанно!» И дальше на полях: «Все это ужаснейший вздор!» (стр. 6). «Эта книга противоречит реальным основам гармонии» — так пишет Одоевский о трактате Ф. Фетиса (стр. 152); «Absurdité fantastique!»⁵ — замечает он на стр. 3 того же труда. В книге Винцента «О греческой мессе» есть такие строки: «Фетис, по-видимому, не видел книги, которую он цитирует» (стр. 4). Рядом на полях Одоевский не без яда добавляет: «По своему всегдашнему обыкновению». На титульном листе книги Р. Кизеветтера «О новогреческой музыке» он записал: «Много хорошего, но много и обмолвок. Кизеветтер был плохим математиком и почти не знал акустики, — оттого многое им не понято».

Горячий ценитель Бетховена и Баха, Одоевский дает решительный отпор всяким выпадам по адресу своих любимых композиторов. В своем «Трактате о теории и практике гармонии» Фетис в главе о последовательности аккордов упрекает Бетховена за слишком смелый, «нечистый» переход в одном месте Andante из Пятой симфонии, находя, что эта «злополучная фраза портит одну из лучших композиций мастера». «Какая наглость!» — вырывается у раздраженного Одоевского. «Конечно, — добавляет он, — этот великолепный бетховенский эпизод опрокидывает целиком фантасмагорию г. Фетиса...» Другой автор, Г. Фоглер, в книге «Система построения фуги» (стр. 26), рассыпаясь в комплиментах по поводу контрапунктических достоинств музыки Баха, заканчивает свою тираду тупо-скептическим замечанием: «Это прекрасная музыка для глаз; но так же ли хороша она и для ушей?» Одоевский отвечает ученому тупице: «Уши бывают различные; есть — увы! — немало и ослиных ушей».

В высшей степени характерна полемика Одоевского с О. Сенковским на полях двух статей О. Сенковского, опубликованных в журнале «Библиотека для чтения», под заглавием «Основные понятия о музыке как искусстве». Одоевский беспощаден. «Статьи Сенковского, — пишет он, — имеют притязание на нововведение, но в сущности повторяют лишь избитое. Во многих местах проскальзывает невежество Сенковского по части музыки... Есть еще третья статья того же Сенковского, еще нелепее двух первых». «Философические» измышления автора («Речь человеческая — та же музыка, музыка с согласными; музыка — та же речь, речь без согласных») вызывают темпераментную реплику: «Что за галиматья!»

_________

³ Так, в уже упоминавшемся нами выше словаре А. Совинского (стр. 327) ироническим восклицательным знаком отмечена характеристика Фаддея Булгарина как «большого знатока и отличного писателя в области музыки».

⁴ «Правильно, совершенно правильно!», «Это неверно!», «Ошибка!», «Противоречие!», «Это ничего не доказывает!», «Это определение ничего не говорит!», «Какая путаница мыслей!», «Злоупотребление словами!», «Какой вздор, какая болтовня!» (нем. и фр.).

⁵ «Фантастическая нелепость!» (фр.).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание