Результат поисков

По-разному складываются творческие судьбы исполнителей. Одни отливают свою «форму» сразу и в дальнейшем лишь шлифуют ее. Другим для этого требуются долгие годы поисков и отказов от найденного ранее. Имя Виктора Пикайзена давно знакомо музыкальной общественности. Еще студентом Московской консерватории, учась в классе Д. Ойстраха, скрипач успешно выступал на международных конкурсах. И все же лишь в последнее время пришла к нему пора подлинной артистической зрелости, интересных творческих находок. Об этом свидетельствует цикл из двух концертов, сыгранный артистом в конце прошлого года в Малом зале консерватории (29 сентября и 29 декабря), где прозвучали произведения Баха и Паганини для скрипки solo. Только музыкант, владеющий заветными секретами мастерства, может позволить себе подобную программу, в равной степени сочетающую глубину мысли и изысканную отточенность выражения, смелую фантазию и конструктивную ясность воплощения. Зрелость дает себя знать и в масштабности концепций, в умении подчинить целому все приемы художественной выразительности.

Пикайзен обладает отменными виртуозными возможностями. Когда-то именно они увлекали больше всего исполнителя, сообщая его игре некоторые элементы «виртуозничания». Сейчас это навсегда пройденный этап. В каждом произведении, в каждой звучащей фразе ощущается, насколько важнее для исполнителя не то, как он играет, а то, что он хочет сказать своим слушателям. Особенно показательна эволюция его отношения к темпам. Былая приверженность к быстрому движению, к калейдоскопу стремительно сменяющихся характеристик уступила место вниманию к развертыванию мысли. Не случайно наиболее запомнились в исполнении Пикайзена медленные части сонат и партит Баха: Adagio и Largo Сонаты C-dur, Сарабанда Партиты h-moll, Grave Сонаты a-moll. В них покоряла строгая логика высказывания, завершенность каждого эпизода, глубина красивого тона.

Чуть более уязвимыми по замыслу показались мне некоторые из быстрых частей (фуги из сонат a-moll и g-moll). В них ощущалась торопливость, снижавшая волевой импульс баховской музыки. Зато в Фуге из Сонаты C-dur артист в полной мере раскрыл богатство полифонических приемов, красоту лирических интермедий, непреклонность ритмического пульса.

Отлично прозвучала и Чакона из Партиты d-moll, одна из труднейших пьес скрипичного репертуара. Пикайзена интересует в Чаконе показ больших пластов контрастных настроений, непрерывность их нагнетания; это позволяет ему создать запоминающийся, масштабный образ. В полной мере соответствуют такому замыслу используемые артистом наплывы динамики, графическая строгость красок.

Известно, что скрипичные сонаты и партиты объединены Бахом в одном opus’e и следуют друг за другом в строго определенном порядке. И жаль, что Пикайзен несколько изменил авторскую концепцию. Это несомненно нарушило драматургическую целостность великолепного цикла. В чем-то снизилась и значимость Чаконы как трагической кульминации, после которой с гениально рассчитанным эффектом следуют светлые, умиротворенные мажорные Соната и Партита.

Зрелость артиста, его стремление к выразительной простоте исполнения, когда сама музыка должна сказать главное, ощущается и в прочтении каприсов Паганини. В них главное для артиста не показ виртуозных трудностей, блеска и разнообразия приемов, а воплощение поэтичности музыкального языка композитора, в первую очередь его кантилены.

В трактовке Пикайзена каприсы не противопоставлены. Они органично дополняют друг друга, раскрывая новые черты образа, общего для всего цикла. Для выполнения этой далеко не легкой задачи использован особый прием: если в первых каприсах, знакомя слушателя с их прихотливыми настроениями, скрипач не избегает остановок между отдельными «сюжетами», то по мере развития рассказа эти паузы становятся все короче и создается впечатление непрерывности драматургического действия. Часто изменение динамики, темпа или краски уже заранее подготавливает новый образ. Так, торжественное вступление Семнадцатого каприса (Sostenuto) воспринимается как углубленное продолжение мыслей, высказанных в Шестнадцатом, а затаенная грусть Andante перекликается с лирическими разделами Пятнадцатого (в ритме сицилианы).

С большим тактом, чувством меры оттеняет артист народные интонации Двадцатого каприса. Его несколько «вставной» характер, не влияющий на ход развития событий, скрипач подчеркивает замедлением темпа и большой паузой в конце. Это позволяет

придать еще большее значение следующему номеру — с его романтически взволнованным порывом, отмеченным авторским указанием «amoroso». Именно в таких лирических отступлениях у Пикайзена особенно ощущаются тембровое разнообразие и тонкость динамики.

Драматургическое завершение цикла — Двадцать второй и Двадцать третий каприсы. В них в последний раз и с наибольшей силой выразилось своеобразное сочетание лирических настроений с блестящими, порой помпезными зарисовками окружающей жизни. Двадцать четвертый, заключительный каприс звучит у Пикайзена как лирическое послесловие «от автора». На первом плане — снова выразительность задумчивого звучания, мягкие пастельные краски.

Мне думается, что в такой трактовке цикла Паганини есть много интересного и своеобразного. Является ли она для артиста окончательной? Вряд ли. Пикайзен — музыкант, отличающийся жесткой требовательностью к себе, много и неустанно работающий и ищущий. Уходя с его концерта, уносишь впечатление, что впереди у него много новых интересных творческих достижений.

Т. Гайдамович

Берлиозу посвящается

7 марта в Зале имени Чайковского состоялся концерт, посвященный юбилейной дате — 100-летию со дня смерти Г. Берлиоза. В концерте принял участие Симфонический оркестр Московской государственной филармонии. Дирижер — Ю. Симонов.

В первом отделении исполнялась «Фантастическая симфония», во втором — увертюры «Римский карнавал» и «Король Лир», а также три отрывка из драматической легенды «Осуждение Фауста». Молодой дирижер обладает тонким вкусом и музыкальным чутьем, хорошим чувством стиля. У него изящный сдержанный жест, детальный, хотя и внешне скупой. Его исполнению чужды убыстренные темпы, преувеличенность аффектации; вместе с тем постоянно чувствуется внутренне напряженный нерв, романтическая страстность, внезапность переходов от меланхолии к бурной восторженности или светлой мечтательности. Звучание оркестра отличалось мягкостью и благородством; контрасты были внутренне оправданы, пластичны. Показалось, что Ю. Симонову более близок Берлиоз мечтательно-поэтичный, тонкий, порывисто-взволнованный, нежели тот, которого современники называли «музыкальным землетрясением», «постоянно действующим вулканом».

Хочется отметить нежное звучание засурдиненных скрипок и тонкую звукопись валторн в Largo из первой части «Фантастической», а также прелестное кружево голосоведения в Вальсе (в частности, в эпизодах полифонического сочетания основной его темы с лейтмотивом симфонии).

Удались дирижеру лирико-поэтические моменты: печальная перекличка деревянных в «Сцене в полях», трепетное акварельное звучание струнных в высоком регистре. Отлично слышит и воспроизводит он всю богатейшую многоголосную ткань оркестра Берлиоза, в которой голоса и тембры ясно прочерчивают свой индивидуальный рисунок, а общее звучание уравновешенно, стройно. Это относится к исполнению первых трех частей «Фантастической», увертюры «Король Лир», в которой особенно покорило звучание грациозной побочной партии (темы Корделии). Стремительной легкостью, непринужденностью отличалась интерпретация «Римского карнавала», а в финале «Фантастической» дирижер создал яркие, по-театральному рельефные гротескные образы. Здесь впечатляла темпераментность исполнения.

Три фрагмента из «Осуждения Фауста» («Менуэт блуждающих огней», «Балет сильфов» и «Ракоци-марш») — три выразительные миниатюры. Для каждой исполнители нашли яркие своеобразные штрихи. Запомнились фантастически-причудливый орнамент оркестровых голосов в «Менуэте», «волшебное», поэтичное, почти нематериальное звучание скрипок и арфовых флажолетов в «Балете сильфов» и блестящая тяжеловесная медь в «Марше».

Были и отдельные мелкие погрешности, без которых не обходится, вероятно, ни одно исполнение. Иногда ощущалась некоторая замедленность темпов, растянутость формы, иногда несколько ослабевала общая нить развития («Сцена в полях»). Однако это никак не повлияло на общее яркое впечатление от концерта. Этому способствовало и содержательное вступительное слово Р. Барановской, сумевшей живо и лаконично охарактеризовать творчество Берлиоза.

Е. Сысоева

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Результат поисков

Т. Гайдамович

Берлиозу посвящается

Е. Сысоева

Содержание