Выпуск № 6 (367) | 1969 - страница 43

ная мануальная техника в сочетании с целеустремленной волей были направлены на создание глубоко осмысленной и одухотворенной музыкальной формы.

В трактовке Чайковского покорило постижение целомудренной простоты этой музыки, великолепно проведенное сквозное драматургическое развитие, когда характерная для композитора широта дыхания стала «певучей и эмоционально насыщенной непрерывностью» (В. Цуккерман).

В Девятой симфонии Шостаковича особенно хочется выделить вторую часть, где атмосфера проникновенной лиричности была создана какой-то внутренней «умиротворенностью» исполнения.

Надо отметить и молодого болгарского пианиста Н. Еврова, продемонстрировавшего во Втором фортепианном концерте Листа великолепное чувство стиля, безупречную технику.

Коллектив Софийской филармонии обладает большими исполнительскими возможностями. Звучание оркестровых групп «сбалансировано», каждая отличается технической стабильностью, исполнительской культурой. Своим обработанным, богато нюансированным звуком выделилась струнная группа. Духовикам, особенно медной группе, хочется пожелать более облагороженного и разнообразного звучания.

В Малом зале филармонии состоялся авторский концерт молодых болгарских композиторов В. Казанджиева и К. Кюркчийского. Творческую деятельность они сочетают с повседневной практической музыкальной работой. Казанджиев — руководитель Софийского камерного оркестра, Кюркчийский — дирижер в Государственном ансамбле народной песни и пляски.

Музыка Казанджиева импульсивна. Ее мелодический рисунок — подчеркнуто графичный. В «Четырех пьесах для скрипки и фортепиано» и в «Перспективах» для струнного квартета (и то и другое написано в 1966 году) автор ищет тембровые и колористические эффекты, использует технику алеаторики как принцип организации музыкального материала. Форма в произведениях Казанджиева очень лаконична, уравновешена, и даже импровизационность заключена в «строгие рамки» (как, например, «тембровая» фуга в первой части «Перспектив»).

«Маленькая сюита» для гобоя, кларнета и фагота (1956) отмечена пластичностью музыкальных образов.

Для музыки Кюркчийского характерны драматическая приподнятость, порой романтическая взволнованность. Ее действенность и динамичность обусловлены применением разнообразных полифонических приемов. Показательны в этом отношении и Трио для скрипки, кларнета и фортепиано (1957, посвящено Д. Шостаковичу), и Струнный квартет (1959), отмеченный большой зрелостью.

Молодые болгарские композиторы развивают традиции старших мастеров, особенно в плане претворения национальных элементов. Не случайно в их сочинениях можно обнаружить стилизацию мелодических и ритмических фольклорных оборотов.

В исполнении программы приняли участие Государственный квартет имени Римского-Корсакова (В. Пелло, Г. Игудесман, Л. Гесин, Д. Левин), пианистка Г. Тальрозе, скрипачи А. Игольников и В. Овчарек, гобоист В. Караулов, кларнетист М. Измайлов, фаготист Л. Печерский.

Л. Каранлыков

*

Необычное впечатление от авторского концерта Г. Свиридова трудно разъять на «слагаемые», ибо оно едино, полнокровно и живо, и, как живое, его хочется сохранить неприкосновенным, непотревоженным. В то же время им хочется поделиться, потому что оно настраивает на душевную открытость, на общение.

Это был один из скромных, «негромких» концертов, которые иногда оказываются для присутствующих событием более незаурядным, чем иной сенсационный «гала-концерт». Зал был полон, но ажиотаж не затемнял восприятия. Два человека на сцене — автор за роялем и певец Александр Ведерников — создали удивительную атмосферу: доверительность задушевной и умной беседы не тяготела к «камерности», а органично вписывалась в торжественную обстановку Большого зала, заполнила его пространство.

В первом отделении прозвучали «Песни на слова Роберта Бернса». Наверняка некоторые из слушателей были на премьере этого цикла четырнадцать лет назад и помнят изумление и горячую радость открытия, узнавания очень больших и очень простых истин, о подлинности которых так нужно было, так хотелось услышать. Свежесть воздействия бернсовских песен не потускнела с тех пор. Один за другим, силой искусства обращаемые в плоть и кровь, возникают на сцене и оттуда спускаются в зал, дружески располагаются рядом с нами прекрасные, сильные, добрые, чистые и честные люди, — и теснее, по-человечески теплее делается от их присутствия. Они настоящие, подлинные, эти люди, они существуют, и они — наши современники.

Глядя им в глаза, ощущая их локоть, обретаешь уверенность в достижимости «дня» и «часа»,

Когда уму и чести
На всей земле придет черед
Стоять на первом месте.

Свиридов ни в коей мере не стремится вызвать музыкой опьяняющий восторг, привести в экстаз; напротив, он апеллирует к трезвому, ясному сознанию, к серьезному размышлению, и зал задумчив и строг. Композитор размышляет вслух, рисует портреты, сценки, рассказывает легенды, баллады и притчи, созерцает, взывает и мечтает; изредка клеймит гневом или смехом тонкого сарказма, но чаще улыбается и мягко шутит.

Большую часть программы второго отделения составили произведения последних лет. Общее в них, на первый взгляд, — собранность, сознательный отказ от щедрой романтической красочности, достижение почти парадоксальной простоты и афористической емкости. Поэзия А. Исаакяна после длительного перерыва вновь привлекла Свиридова. Маленький цикл составился по типу триптиха из двух новых произведений («Легенда» и «Камень») и третьего («Изгнанник»), сочиненного два десятилетия назад, одновременно со «Страной отцов».

Первые две части — размышление о жизненном пути человека: его, сотворенного для больших деяний из земли четырех стран света, «дабы повсюду себя ощущал как в родной стороне», в последний час манит лишь один камень; лишь из одной точки необъятного мира слышится ему призывный материнский голос — и это голос Родины. Родина сливается с возникающим в грезах образом старой матери у очага («Изгнанник»), баюкающей внука и тихо творящей молитву о заблудших, больных и странниках; она — олицетворение добра и глубоких истоков продолжающейся жизни, бережно взращиваемой, пестуемой.

«Легенда» начинается в движении пассакалии. Глубокие нисходящие «педальные» басы и острые непокорные «зазубрины» мелодии, поддержанные свободными и размашистыми гармоническими последованиями, ассоциируются с гордым и величественным актом творения. Во второй половине движение тормозится, устало застревает на паузах; сглаживается, приближаясь к речитации, мелодический рельеф, из которого вдруг явственно выплывает ориентальная попевка («везде б ему слышался матери ласковый зов») — так легким штрихом вносится национальная конкретность. «Камень» воспринимается как непосредственное продолжение «Легенды». Мерная поступь и неторопливое течение мысли, полифонически сплетаясь, навевают сосредоточенность, погружают в мир внутренней жизни; музыка не иллюстрирует текст, он — лишь поверхность, она — его глубинное течение. Последняя песня, возникающая «наплывом», светла, мажорна; она — как зыбкое видение обетованного края.

Если искать одно слово, которое выразило бы характер музыки Свиридова (особенно произведений последнего периода), то наиболее полно отвечающим сути, как нам кажется, было бы определение «духовная».

Духовная, то есть отражающая жизнь человеческого духа, заполненного общим, надиндивидуалистическим. Таким началом, окрашивающим самые интимные стороны внутреннего мира художника, для Свиридова, как и для его любимых поэтов — Есенина и Блока, является идея Родины, снимающая «самодостаточность» индивидуализма как принципа жизни и придающая смысл и содержательность всем личным устремлениям.

Такова удивительная пьеса на стихи Тютчева («Эти бедные селенья»), в которой участвует облигатный гобой, имитирующий, очевидно, жалейку; напев его, берущий за душу нежными переливами, стелющимися мягкими волнами, оплетает размеренные, тихо-торжественные аккорды рояля, слитые с партией солиста, — словно легкие освещенные облака в высоком небе над типично русским пейзажем с мшистыми кочками, серыми избами и далеким горизонтом. Слышится тут не только сочувствие к «долготерпению» родины Тютчева, но и вера в скрытые до времени возможности (вспомним «Спящую княжну» Бородина), потенциальную энергию русского народа, — отсюда подспудный, неназойливый и все же явно ощутимый гимнический, утверждающий тон музыки.

Гораздо более открытый гимнический тон — в миниатюре «Юным», краткой, как эпиграф. Четверостишие Хлебникова звучит здесь торжественным посвящением, символом светлого доверия жизни, будущему, признанием в самой сокровенной мысли. К ним, юным сегодня, завтра и всегда, к их зрелому, но сохранившему непредвзятость и пытливость мировосприятию обращает композитор свое творчество, все его страницы.

Любовная лирика у Свиридова — явление вообще не частое — обычно объективна и озарена доброй отеческой улыбкой. «В Нижнем Новго-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Л. Каранлыков

*

Содержание