Выпуск № 5 (366) | 1969 - страница 40

буквально с исступленной заинтересованностью искусство М. Ростроповича, С. Рихтера или Г. Гульда «старомодно» (кстати, так же, как «старомодны» накаленный симфонизм Д. Шостаковича, написанный кровью сердца роман Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» или полная пафоса мысли повесть М. Булгакова «Мастер и Маргарита» и др.). Нет, не будем сводить многоликое, разностороннее исполнительство нашего времени к чисто урбанистическим, конструктивистским, а исторически — и однобоко «современническим» характеристикам, не будем его вульгаризировать и схематизировать...

Ну а Петров? Ведь действительно его музыкальной натуре не слишком импонирует, скажем, лирика Шопена. Трудно представить себе этого концертанта в роли вдохновенного интерпретатора интимных мазурок или трагедийных ноктюрнов польского гения... Очевидно, плохо вписываются в круг его коренных артистических склонностей и стихийно-поэтическая муза Шумана, лирико-драматические откровения Чайковского или Рахманинова, нервное и пламенное творчество Скрябина...

К счастью, мир музыки богат и широк, и в нем есть достаточное поле действия для интерпретаторов самого различного психологического типа. Вспомним, что Г. Гульд вовсе не исполняет ни Шопена, ни Рахманинова, Ф. Бузони прославился отнюдь не исполнением романтиков, многие великие пианисты избегают Скрябина, С. Рихтер не случайно играет (да и то крайне редко) лишь четыре-пять мазурок Шопена, а В. Софроницкий почти не играл концертов с оркестром. Кроме названных нами музыкальных стилей, явно не близких таланту Петрова, есть ведь еще фортепианное творчество Баха и Бетховена (особенно позднего, несомненно импонирующее исполнителям интеллектуального склада), сочинения Гайдна, Скарлатти (клавесинистов вообще), Вебера, многое в Брамсе, Дебюсси и Равель, Прокофьев и Шостакович, а также пьесы второго и третьего поколений советских композиторов...

Николай Петров — пианист со своим лицом, с удивительно последовательным и ясным мышлением, вдумчивый, сосредоточенный и волевой; пианист, умеющий целеустремленно воплощать свои исполнительские замыслы с тем мастерством, которое достойно восхищения. То, что замечательно сделает Петров в определенной сфере музыкального искусства, не сделают многие другие артисты, эмоционально более яркие, более волнующие слушателей, да и более «самосгорающие» в процессе концертирования. Попытка грубо «переломить» свое художественное нутро и перевоплотиться в иной, чуждый ему творческий облик (например, лирика), выглядела бы вымученной и была бы бесполезной. Однако расширять свое восприятие мира музыки Петрову нужно, ибо эстетическая позиция, которую он прочно занял, не отделена «китайской стеной» от окружающего. Так, интеллектуализм тесно соприкасается с эмоциональностью в искусстве Бетховена, Брамса, Шостаковича; начало объективное тесно переплетено с субъективным, а мастерство и виртуозность приобретают подлинную ценность лишь тогда, когда они согреты мыслью, эмоцией, артистической заинтересованностью.

Поговорим о некоторых деталях концерта. Соната Бетховена ор. 106 — огромная симфония для рояля. Она требует от исполнителя чисто дирижерского склада мышления, умения охватывать форму целиком, представить развитие музыкальной мысли как единую — от начала до конца — «текучую горизонталь». Петров добился такого единства.

В его интерпретации покоряет монументальность трактовки и эпическая масштабность замысла. Однако и все штрихи конкретного воплощения образов произведения отточены до предела. Отметим особо великолепное исполнение полифонических разделов; хочется даже говорить о тонком проникновении в специфику поздней бетховенской полифонии, что дано далеко не всем пианистам. О чуткости трактовки медленных разделов сонаты мы уже говорили — вот где слушатель мог в полной мере ощутить вдохновенную силу бетховенских пауз и цезур!

С большим интересом аудитория прослушала три прелюдии и фуги Р. Щедрина — музыку острую, своеобразную, «крепко сколоченную». Петров играл с точными намерениями, с целенаправленной определенностью, что очень ценно для самого процесса познавания новой музыки. Запомнилась более других Прелюдия и фуга № 5 D-dur.

Вариации на тему Брамса (обе тетради) развернули во всей полноте «высший пилотаж» технического и звукового мастерства артиста.

Несколько слов об одном «бисе» — «Блуждающих огнях» Листа, сыгранных Петровым впечатляюще, но без ясной исполнительской концепции. Между тем уровень пианизма, завоеванный артистом, а также его неоднократные достижения в сфере художественного мышления позволяют ожидать от концертанта вполне определенной трактовки листовского шедевра. Хочется указать на возможность соче-

тания здесь импрессионистской картинности и романтического демонизма. Если первую задачу бесподобно решает Рихтер, то вторую — со всей силой исполнительского гения решал Софроницкий. (К сожалению, это произведение не попало в число его записей, но прочно осталось в памяти современников.) Нам представляется, что именно синтез названных, совершенно различных типов интерпретаций в наибольшей степени отвечал бы «объективным образным данным» этой музыки.

*

Все чаще появляется перед московской аудиторией молодая Виктория Постникова. Все увереннее, ярче, значительнее, сосредоточеннее становится ее игра. Шире репертуар. Прочнее успех. Премии на международных конкурсах (вторая в Лидсе и первая в Лиссабоне в 1968 году) действительно знаменовали внутренний рост пианистки. Взыскательность и увлеченность самим процессом совершенствования исполняемого — те творческие стимулы, которые решительно противостоят какой-либо художественной успокоенности. Общая культура игры, владение всеми видами фортепианной техники, а главное, великолепная консерваторская школа при полном отсутствии следов «школярской натасканности» — вот что выделяет пианистку. Ее концерт в Большом зале убедил в этом со всей непреложностью.

Четыре ответственнейших монументальных произведения разных стилей были исполнены Постниковой. Сказались тонкость ее художнического мироощущения, широта эстетических взглядов. Мы услышали романтически-программную сонату Бетховена (Es-dur, op. 81-а), «Крейслериану» Шумана, Сонату h-moll Шопена и овеянную духом лирических реминисценций Четвертую сонату Прокофьева.

В Постниковой восхищает стремление вникнуть не только в текст, но и в важнейшие элементы подтекста — одно из ценнейших качеств интерпретатора вообще, интерпретатора романтической музыки в особенности. В самом деле, разве не этим «вчувствованием» можно объяснить столь одухотворенную, столь сосредоточенную трактовку средних частей Сонаты Шопена? Именно средних, что бывает редко. Мы гораздо чаще восторгаемся убедительностью развертывания образной логики в Allegro первой части или зажигательной темпераментностью, яркой виртуозностью в трактовке финала (кстати, как раз в нем Постниковой явно не хватало этого огня увлеченности, что было несколько неожиданно).

И то же самое «вчувствование» в подтекст отмечало «Крейслериану» Шумана: «вчувствование», которое нельзя выучить, скопировать, подготовить, которое порой и рождается-то только на эстраде, в процессе интерпретации. Ведь «Крейслериану» теперь играют уже очень и очень многие — ярко, драматично, темпераментно, виртуозно, но очень немногие — проникновенно, сосредоточенно, углубленно. Редко исполнители выявляют здесь выразительность всех пауз и цезур (это делал чудесно К. Игумнов и с божественной вдохновенностью — В. Софроницкий), редко «поднимают» на поверхность все скрытое в тайниках этого произведения, все многозначительно намеченное в нем между строк (а подчас оно-то и есть самое ценное, превращающее нотную запись в художественное откровение).

Словом, высокий уровень пианистического искусства, которого достигла Постникова, заставляет подходить к

29 января в зале Всесоюзного Дома композиторов состоялся авторский концерт Г. Свиридова. На сцене А. Ведерников и автор

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

29 января в зале Всесоюзного Дома композиторов состоялся авторский концерт Г. Свиридова. На сцене А. Ведерников и автор

Содержание