Выпуск № 5 (366) | 1969 - страница 76

ных завершениях фраз, и в парящих piano... Да, это был живой и реальный Моцарт, словно вошедший в сегодняшний мир, освободившись от овальных портретных рам, но все же по-прежнему Моцарт, в расшитом камзоле и напудренном парике.

Можно не соглашаться с Превеном, но нельзя отрицать, что такое толкование этой музыки имеет право на существование.

Однако если уж говорить о «пробном камне», то для Превена им стал в упомянутом концерте Равель. «Вальс» заключал программу, и как раз в тот момент, когда я уже готова была отнести дирижера к разряду «великих», он вдруг разочаровал. Равель прозвучал как-то бравурно-грубовато, несколько излишне ярко, с чуть более подчеркнутым темпераментом. И не хватило поэзии, благородства.

Все же Превен остался в памяти как музыкант, без сомнения, незаурядный, своеобычный...

Пожалуй, не менее интересным, хотя столь же небезусловным, как Превен, показался и другой молодой дирижер — Даниэль Баренбойм. Внешне многое роднит его с Превеном: он тоже пианист и дирижер, его выступления тоже вызывают немало споров и разноречивых мнений — как в среде профессионалов, так и у любителей музыки. Однако залы в вечера, когда объявляются его выступления, всегда полны. Именно так было и на том апрельском концерте, что довелось мне услышать. Афиши его еще в начале февраля перекрестила краткая надпись «sold out» (продано).

Баренбойм — двадцатишестилетний музыкант, родившийся в Аргентине и начавший свою блистательную карьеру в семилетнем возрасте, — сегодня действительно одна из загадок концертной эстрады. На конвертах многочисленных пластинок, запечатлевших его исполнение фортепианных произведений Шёнберга и Вагнера, Моцарта и Хиндемита, Гайдна и Боккерини, Брамса и Бетховена, Доналд Хенахан кратко выразил свое отношение к музыканту следующими словами: «Старый мастер в 25 лет».

Даниэль — лауреат многих и многих мировых конкурсов, среди которых и соревнование имени Альфредо Казеллы, где он был с триумфом удостоен первой премии еще в 1956 году, в четырнадцатилетнем возрасте. В последнее время имя его часто появляется на афишах рядом с именем еще одного «чуда» — великолепной виолончелистки Жаклин дю Пре. Жаклин — друг, единомышленник и жена Даниэля. Мы знаем, насколько ярка ее творческая индивидуальность. Увы, совместные «семейные» выступления не прибавляют славы главе семейства. Как правило, критики оценивают Жаклин много выше, чем Даниэля, — все равно, выступает ли он как пианист или как дирижер.

Мне Баренбойм во многом показался перспективным и интересным. Изящная, грациозная увертюра Вебера к «Оберону» словно дышала, жила активными эмоциями, скрытыми за внешне галантной, строгой, великолепно отточенной формой. Они вдруг прорывались во всплесках sf посреди прозрачных кружевных piano.

В целом мудрой и сдержанной предстала в интерпретации Баренбойма Третья симфония Бетховена. Музыка развивалась, словно все время преодолевая какое-то внутреннее сопротивление: чуть медленнее привычного звучал Марш второй части, с едва слышного pianissimo началась третья. Но потом, в финале, сосредоточились все силы, что столь долго таились, — финал был стремительным, четким, бурлящим жизненной энергией. И разве лишь финальный марш несколько выдал молодость Баренбойма. Начав четвертую часть почти attacca, с какой-то одержимостью вложив в нее всю неизрасходованную, столь долго копившуюся энергию, дирижер не рассчитал амплитуду разрастания и достиг кульминации явно несколько ранее возможного. И музыка, словно высвободившись из-под руководства маэстро, подобно неуправляемой лавине, понеслась, сметая все на своем пути.

Баренбойм, без сомнения, почувствовал это — вдруг заметно замедлялся темп, появлялись непредвиденные diminuendo... Но совладать со стихийными силами он уже не мог. Заключительное Presto симфонии Бетховена звучало в необычайно стремительном темпе, на высочайшем напряжении динамики оркестра.

У меня был реальный повод поспорить с Хенаханом — с его лаконичным и категорическим определением музыканта. Баренбойм, действительно яркий и талантливый артист, допускал вполне естественные в 26 лет промахи. Впрочем, на другой день в рецензии на этот концерт я прочла еще более резкое суждение по поводу Баренбойма. В ней подчеркивалась мысль о том, что молодой дирижер более думает о себе в музыке, чем о самой музыке.

Интересна и приятна для меня была встреча еще с одним молодым артистом — двадцатипятилетним пианистом Гарри Тоуленом. В его биографии отсутствует пресловутое «He was a child prodigy», и — возможно, сказалась моя внутренняя утомленность обилием вундеркиндов — отчасти этим объяснила я необычное, зрелое и умное толкование музыкантом сочинений Шумана и Дебюсси. Привлекла внимание уже сама программа — артист начинал и заканчивал выступление музыкой Дебюсси — «Бергамасской сюитой» и пьесами из различных циклов. «Центр» концерта заняли Вариации на тему ABEGG

Соната соль минор (ор. 22) и Интермеццо (ор. 4) Шумана.

Колоритное сопоставление! И тем более примечательно, что в немецком художнике пианист подчеркивал кружевную легкость, почти импрессионистическую прозрачность, а в музыке француза искал некий современный романтический подтекст, слушал каждую ноту, не сливая блестящие пассажи в зыбкую невесомую материю. Но, странно, материя эта не дробилась, а, как ей и положено, текла единой струей, в которой жемчужинами сверкал каждый звук... Шуман же прозвучал без привычной романтической аффектации, мягко и спокойно, с великолепным ощущением протяженной мысли. Соль-минорная соната у пианиста казалась более мечтательной, чем драматичной, несмотря на экспансивные взрывы в разработке первой части.

И еще: для технически совершенного пианиста Тоулена техники не существует. Он ни разу не попытался «козырнуть» ею в летящих пассажах Дебюсси, в аккордовых последованиях третьей части сонаты Шумана. А мы ведь знаем, как трудно порой современным исполнителям отказаться от столь заманчивого соблазна, особенно в Америке, где, как уже говорилось, процветает культ техницизма...

Число подобных зарисовок можно было бы расширить. На концертных эстрадах США немало ярких, примечательных артистов. Однако, как я уже отмечала, если в «срединном слое» американских музыкантов возможно усмотреть какие-то общие черты, то «вершинный слой», ведущие солисты этой страны, как правило, удивительно непохожи, далеки друг от друга по стилистической манере исполнения. Я уже сказала, что индивидуальности много труднее делятся на какие-то группы с общими тенденциями, много труднее поддаются классификации. По всей видимости, в каждой стране. Однако в США, мне кажется, это положение усугубляется и тем, что, пожалуй, исполнительско-педагогический музыкальный мир этой страны «исповедует» все «религии» сколько-нибудь известных исполнительских школ — итальянской и французской, немецкой и русской... Этот конгломерат называется американской исполнительской школой.

Впрочем, иные американские музыканты не скрывают многосоставности своей педагогической и исполнительской «корневой системы». Копленд сказал мне как-то, что для культуры США особенно характерны два направления — последователей немецкой традиции и последователей русской традиции. И добавил, что причисляет себя к последним.

Действительно, вспомним, сколь звучные имена порожденных Россией музыкантов украшали и украшают американскую эстраду: Сергей Рахманинов, Игорь Стравинский, Григорий Пятигорский, Леопольд Ауэр, Яков Хейфец, Ефрем Цимбалист, Владимир Горовиц, Сергей Кусевицкий...

Кусевицкий... Бежали мои американские дни и недели, естественно, все шире и шире становился круг новых знакомых. И все чаще и чаще звучало в этом кругу имя Кусевицкого. Первым, если не ошибаюсь, упомянул это имя Бернстайн, назвав его одним из своих учителей. Затем вспомнил о Кусевицком пожилой оркестрант из Бостонского симфонического оркестра. Говорил о Кусевицком, о музыкальной школе, основанной им в Танглевуде под Бостоном, и президент «Манхеттен-скул» Броунли. И наконец, однажды на концерте в малом «Карнеги-холл» композитор Сешенс представил меня худенькой, по-балетному подтянутой пожилой женщине — Ольге Александровне Кусевицкой, вдове замечательного артиста. Тотчас же заговорив по-русски, Ольга Александровна взяла с меня слово посетить ее в один из ближайших дней.

...Сумрачно гудели низкие струнные, очень медленно, словно нехотя перетекая из звука в звук, образуя все новые и новые гармонические сочетания. Небольшая комната до предела была заполнена ими. Но в какой-то момент эти гудящие звуки отступили и появился сосредоточенный, собранный голос валторны. Страдающе пела она очень знакомую и в то же время не-

Гарри Тоулен

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Гарри Тоулен

Содержание