Любопытно, что неправдоподобность, карикатурность роликовых записей принимает иногда столь явный характер, что вынуждает порой «переписчиков» на пластинки слегка «подправлять» текст или педализацию записи. Надо ли добавлять, что такие поправки только усиливают поддельность репродукции?

*

В статье уже достаточно подробно говорилось о недостатках различного рода записей. Так что же, стало быть, долой грамзапись, изгоним пластинки? Никоим образом. Это было бы столь же нелепо, как уничтожить вино или обезболивающие лекарства из-за того, что существуют наркоманы и пьяницы. Виноваты не пластинки, а люди, не умеющие ими пользоваться, приписывающие им свойства, выходящие за пределы их возможностей. Если же ввести это увлечение в разумные границы, перестать смотреть на запись как на «подлинник» исполнения, критерий его оценки, эталон исполнительского искусства, то роль пластинок в распространении и развитии музыкальной и музыкально-исполнительской культуры следует признать громадной и весьма плодотворной. Несомненно, что по мере дальнейшего совершенствования грамзаписи польза, приносимая ею, будет все расти и расти. В этом отношении перед ней открываются большие перспективы. Можно указать, например, на желательность более точного фиксирования динамики (диапазона и соотношений) звучания, в настоящее время подверженной еще, в отличие от темпа, большим искажениям в зависимости от произвольного регулирования слушателем. Можно предвидеть появление неких «телепластинок», совмещающих — на манер современных кинофильмов — слуховые впечатления со зрительными, что восполнило бы один из главных недостатков нынешних пластинок. К практикуемым уже записям отдельных уроков выдающихся педагогов можно было бы добавить еще в высшей степени поучительные для профессионалов записи всего процесса работы педагога с учеником над определенной пьесой¹⁴; не менее интересно было бы воспроизвести весь процесс домашней работы выдающегося артиста над каким-нибудь произведением — от первого, «с листа», проигрывания его до законченного исполнения. И т. д. и т. д.

Итак, не станем ни переоценивать пластинки, ни недооценивать их. Не возлагая на них преувеличенных надежд, примем с благодарностью ту пользу и ту радость, какую грамзапись приносит нам уже сегодня, и будем с доверием ждать того, что сулит нам завтра дальнейшее развитие этого важного и нужного дела.

И. Никонович

_________

¹⁴Подобный опыт был уже однажды проделан автором этих строк: лет пятнадцать тому назад в Казанской консерватории было записано на магнитофонную ленту несколько его уроков, посвященных работе — от «а» до «я» — с одной из студенток над «Il pensieroso» Листа. К сожалению, по вине работников упомянутой консерватории эта запись не сохранилась.

ПАМЯТЬ О ВДОХНОВЕНИИ

Аппаратная Всесоюзной студии грамзаписи. Идет реставрация записей Владимира Владимировича Софроницкого...

Собрать, как можно скорее собрать все, что осталось, — эта мысль стала единственным, хотя, конечно, и слабым источником света тех страшных дней — первых дней его утраты. Я пришел в Государственный Дом звукозаписи сначала с единой только целью — узнать, много ли записей сохранилось. Вскоре началась большая работа по их розыску и систематизации, а несколько позже, уже во Всесоюзной студии грамзаписи, по улучшению их технического качества и подготовке к выпуску пластинок.

Порою горе тормозило работу. Еще 12 декабря 1960 года я присутствовал на его записи, оказавшейся последней. Мог ли я предположить тогда, что меньше чем через год приду снова в ту же аппаратную, в полном одиночестве услышу ту же, с подлинно гениальным вдохновением запечатленную им «Литанию» Шуберта — Листа, а каждая нота этого мудро-просветленного гимна отзовется уже вечной памятью неповторимому человеку и художнику?

Он часто брал меня с собой на свои записи. Как сейчас, вижу его в Доме звукозаписи — в рабочем настроении, подтянутым, деловым, пережидающим несколько минут, пока наладят аппаратуру, и с удовольствием затягивающимся папиросой.

— Ну вот, сначала укоротим себе немного жизнь, а потом пойдем увековечиваться.

Немного погодя, исчез в студии. Проиграв Экспромт Шуберта ор. 90 № 4, вышел в аппаратную.

— Ну, как звучит? Как, по-Вашему, середина не слишком «по-русски» выходит? — На губах легкая улыбка. — А то вот Рахманинов ее играет все-таки чересчур «по-русски»!

Снова закрыл за собой тяжелую дверь студии. И, не дойдя до рояля, вернулся обратно.

— Но, знаете, немецкую музыку иногда нужно играть «по-русски» — выходит лучше!

Отправился записывать второй вариант. (К сожалению, эта запись не увидела света из-за технического брака. Экспромт записан по трансляции.) И вот сейчас опять та же музыка... Его черты, его интонации, весь его магнетизм... Трезвый голос звукооператора, словно внезапный удар: «Как Вы думаете, не мало низких частот?» Динамики, магнитофоны, сложнейшая электронная аппаратура... Проклятая техника! Нет, нет, техника благословенная. Не так уж много было свидетелей этого чуда — последних концертов Софроницкого. Из Москвы никуда не выезжал, играл в небольших залах, записал всего две долгоиграющие пластинки¹. Теперь пусть хоть в блеклых отсветах навеки законсервированных звучаний вспыхнет еще раз это могучее вдохновение — лучезарной памятью для тех, кто ему поклонялся, необыкновенным открытием тому, кто о нем и не знал.

В мыслях — печальная судьба творческого наследия многих наших выдающихся деятелей искусства. Немногие записи Яхонтова, случайно сохранившиеся благодаря энтузиазму одного любителя. Пластинки Полякина — их едва ли наберется на одну долгоиграющую. Жалкие крохи, оставшиеся после Игумнова; по мнению его учеников, они почти не дают представления об этом художнике.

Ни одна запись Софроницкого не должна погибнуть — эта мысль стала девизом продолжавшейся свыше четырех лет работы. Ныне она закончена. Из различных хранилищ — Государственного Дома звукозаписи, Всесоюзной студии грамзаписи, Государственного архива кинофотофонодокументов, Ленинградского радио, Кабинета звукозаписи при Московской консерватории, Музея им. Скрябина — собрано записей более чем на 50 часов звучания. Как много! Нет, нет, как безумно мало! Ничтожная часть того, что называлось искусством Софроницкого. Застывшие фотографии — иногда выразительные, иногда блеклые.

Пятьдесят часов творческой жизни. Многие из них зафиксировали его неповторимое мастерство; в особо удачных, даже сквозь призму несовершенного «радиозвука», — могучее его вдохновение. И все же вечная остановка. Абсолютизация строго ограниченных, пусть и прекрасных самих по себе, отрезков времени и — неизбежно — форм. Эталон. «Так играл Софроницкий». Правда, так он играл 18 ноября 1959 года или 13 мая 1960, а в других концертах, наверное, иначе... Да нет же, не «наверное», а совершенно иначе — через неделю, через день, через несколько часов! Беспрестанное движение. Неизменно отодвигающийся горизонт. Манящая перспектива самого «достигания», не «достижения». Весь — в таинстве творческой новизны, духовного самообновления. Каждое мгновение наполняется до краев, но каждое последующее должно быть лучше всех предыдущих! Трудно представить себе что-либо более абсурдное, чем «эталонно», навечно зафиксированный, застывший Софроницкий. Кроме того, для него, быть может, в большей степени, чем для других крупнейших артистов прошлого и настоящего, было важно именно непосредственное общение со слушателями. Магнетизм, от него исходивший и пронизывавший зал еще до первых прикосновений его к инструменту. И — гипноз во время игры. Концерт становился внутренним действом — к этому он стремился сознательно, об этом часто говорил, — когда вступали в права не только чувство и мысль художника, раскрывавшего самое свое сокровенное, но и сложнейшие феномены психики, направленные на то, чтобы «зачаровать» слушателя, погрузить в особый духовный художественный «транс». В этом, по его словам (и тут особенно ярко проявлялся поразительный психологический ассонанс со Скрябиным), состоял конечный результат всей его работы, основной смысл выступления, высшая «сверхзадача» искусства. И обо всем этом запись может лишь напомнить — не передать. Софроницкий и запись — невозможно представить себе что-либо более противоположное.

Сам процесс записи был для него мучительно труден, он всегда травмировал артиста, а отношение его к собственным пластинкам было до крайности критическим. Если кто-нибудь по неведению заговаривал о них, разражался скандал.

— Не говорите мне ничего о моих записях, — кричал он. — Это все мои трупы, их все нужно уничтожить!

В более спокойную минуту говорил:

— Есть такие пианисты, которые словно специально созданы для пластинок. Они даже выигрывают в записи. Но есть такие, которым запись совершенно противопоказана.

Считал, например, что если бы существовали записи Скрябина, сделанные даже самым новейшим, наисовершеннейшим способом, то мы бы все равно так и не узнали по-настоящему, как он играл. Вспоминал Полякина, с которым его связывала большая дружба.

— Вот Полякин играл для пластинки, и все было хорошо, он сам прослушивал и оставался доволен, а через час ему казалось, что эту же пьесу можно сыграть совсем иначе и гораздо лучше, и он мучился, что сделал запись. Так и я.

_________

¹Обе из произведений Скрябина: Д-04888-9 и Д-06937-8.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

И. Никонович

ПАМЯТЬ О ВДОХНОВЕНИИ

Содержание