вые реальные люди — народные сказители с их вечным стремлением к пока еще невидимому Граду.

Для исполнения «Сказания» нужны идеалы высокие, ритм торжественный, чистота духа и плоти. «Сказители» в белых домотканых робах... Хорошо пропарившись в банях, сбитых из вековечных стволов керженского леса... Все чисто, как только что снятая с дерева стружка...

Все знают, что невозможно изобразить декорационным искусством шорох леса или театральным способом жаркую битву татарской конницы с русскими, адекватную симфонической картине «Сеча при Керженце». Всякая, даже самая лучшая иллюстрация с подробностью повторяющая уже имеющийся в опере образ, может затормозить или даже уничтожить инициативу воображения у зрителя-слушателя. А возбужденное воображение зрителя — самое дорогое в театре. Оно совершенно необходимо для восприятия данной оперы¹.

Поэтому художника (спектакль оформляет И. Сумбаташвили) я просил избегать конкретных подробностей в декорациях и стремиться более к возбуждению фантазии зрителя, чем к подмене ее. Чтобы играть «два плана», нужна и соответствующая композиция всего оформления. «Религиозность» Римского-Корсакова всегда имеет «языческий», пантеистический характер. Древняя красота деревянной Руси в таком решении для меня более всего предпочтительна. Эпичность оперы не оправдывает «растянутости» и тяжеловесности развития действия. Я боюсь их. Собранность и «легкость» единой установки, мне кажется, скорее будет содействовать моим усилиям сделать спектакль поэтичным и «прозрачным». Найти возможную меру условности — вот что трудно! Особенно, если за всем этим — обязательная полная достоверность поведения действующих лиц, основа основ этой постановки.

Конечно, все, что я сейчас говорю, это лишь фантазия, «игра воображения» режиссера перед репетициями будущего спектакля. В нашем деле важно, как это будет сделано.

— Цля осуществления своего замысла собираетесь ли Вы прибегнуть к каким-нибудь изменениям в партитуре?

— Нет. Сама партитура или, вернее сказать, сознательное и подробное изучение ее привели меня к этой мысли. Здесь все, до удивления, нужно мне, все «на вес золота»! И если появятся какие-то незначительные сокращения, то только из-за трудности восприятия публикой иных повторов — например, в последнем акте.

— И текст Вы тоже собираетесь сохранить?

— Да. Для спектакля, который я задумал, он может быть только таким, как у Бельского: «Пусто шоломя окатисто, что над Светлым Яром озером...»; «Исполать, уста сахарные, таковую мудрость рекшие...»; «... от скрипу их тележного, да от ржанья борзых комоней за семь верст речей не выслушать, а от пару лошадиного само солнышко померкнуло»; «... на веки сей город созиждется, пристанище благоутишное всем страждущим, алчущим, ищущим...»

И я лишь сожалению, что спектакль идет на болгарском языке.

Н. Рождественская

От Купавы до девы Февронии

Кто не увлекался в детстве сказками Андерсена, братьев Гримм, сказками Пушкина и сказками безымянных авторов, рассказанными нам в те годы, когда еще мы не умели читать... Сказки и легенды, заворожившие меня в далекой поре детства, до сих пор сохранили неувядаемый аромат. Так, запах цветка, морозного воздуха, духов внезапно вызывает в памяти целый ряд воспоминаний, связанных с ним...

Мне привезли на днях в подарок удивительно пышную, мягкую зеленую еловую лапу из китежских лесов. В комнате запахло свежей хвоей, и этот запах вызвал столько ассоциаций...

Китеж!.. Но начну все по порядку.

Сказка, прочитанная в детстве, неожиданно превратилась в явь, и «виновниками» того, что мне суждено было стать ее действующим персонажем, явились сначала два мудрейших ска-

_________

¹ С другой стороны, было бы снобизмом утверждать, что в опере не нужны зрительно-действенные стимулы, возбуждающие конкретное восприятие музыкально-драматургического образа. Формула «музыка все расскажет», к сожалению, хороша только в теории (хотя и тут она подрывает корни самой природы оперы). На практике же оперных театров, массовой аудитории любой подготовки, она уничтожает театральность оперы, лишает спектакль популярности, музыку доходчивости, оперное искусство демократичности.

зочника — А. Н. Островский и Н. А. Римский-Корсаков.

Первая моя встреча с оперой этого композитора и перевоплощение в сказочную Купаву произошло очень давно — тридцать пять лет тому назад, когда в ГИТИСе, где я тогда училась, была поставлена «Снегурочка». Вернее, не «поставлена», а исполнена в нашем учебном зале как зачет.

«Зимой мне пришла мысль написать оперу на сюжет и слова « Снегурочки » Островского. ...Не было для меня на свете лучшего сюжета... Я поехал в Москву и посетил А. Н. Островского, чтобы испросить у него разрешения воспользоваться его произведением как либретто, с правом изменений и сокращений, какие для этого потребуются. А. Н. принял меня очень любезно, дал мне право распоряжаться по моему усмотрению его драмой и подарил мне экземпляр ее».

Поэтичная «Весенняя сказка» очаровала меня, я читала и перечитывала «Снегурочку» Островского, собирала портреты больших артистов в ролях героев этой пьесы. В создании образа Купавы кроме руководителей — дирижера Н. Краморева и режиссера В. Нардова — мне помогали рассказы о девственной красоте природы, окружавшей дом Островского под Кинешмой, о маленьком волшебном озерце, в котором, по словам очевидцев, както особенно ритмически плескалась вода: по преданию это билось сердце Снегурочки, растаявшей здесь в день праздника Ярилы; рассказы о незабываемом голосе В. И. Качалова — Берендея, мудро беседовавшего и ласково выслушивавшего сердечные жалобы обиженной Купавы, и сама чарующая музыка Римского-Корсакова, обволакивавшая тебя не только далекой, сказочной, но и близкой, жизненной теплотой.

Там же, в ГИТИСе, моим выпускным спектаклем была опера «Кащей бессмертный».

Дирижировал нашим студенческим спектаклем А. Б. Хессин. Я пользуюсь случаем, чтобы обрисовать ту музыкальную атмосферу, которую создавал на репетициях наш любимый дирижер и руководитель. За 15 минут до начала он уже был на месте — собранный, элегантно одетый, в белоснежном крахмальном воротничке, с партитурой в руках, именно с партитурой, хотя все наши постановки шли в сопровождении рояля, в лучшем случае — двух роялей. Все участники, стоя, приветствовали Александра Борисовича. Он просил разрешения снять пиджак, потом обращался к концертмейстерам С. Разумовой, Б. Хайкину и Б. Левину всегда с одной и тойже фразой: «Не могли ли бы вы мне немножечко помочь в проведении репетиции?» Концертмейстер садился за рояль, и репетиция начиналась. У А. Б. Хессина был низкий, невероятно хриплый голос, но он умел так выразительно показать фразу и спеть ее, что всем все становилось понятным. На основные партии назначалось по нескольку человек, поэтому репетиции проходили при большом количестве исполнителей. Но репетировали главным образом студенты, назначенные в первый и второй составы. Остальные терпеливо ждали своей очереди, слушая замечания; студентки, чтобы не сидеть в бездействии вышивали или вязали. Это обстоятельство невыносимо раздражало Александра Борисовича. Иногда он не выдерживал и, оглянувшись назад, своим баском просил: «Медам! Прекратите свои рукоделия!»

Очень часто после репетиций он рассказывал нам о различных событиях в своей дирижерской жизни, о встречах с великими музыкантами, о маленьком Вилли Ферреро, о Никише и о многих других.

А. Б. любил присутствовать на режиссерских занятиях и очень много помогал молодежи в раскрытии сценического образа. Занятия в оперном классе ГИТИСа под руководством А. Б. Хессина заложили твердую и прочную основу для всех, кто начинал работу с этим великолепным музыкантом, педагогом и интереснейшим человеком. «Музыкальный рисунок роли», как любил говорить А. Б., был тщательно изучен, любовно отработана каждая фраза, каждая интонация Царевны.

Художником, сделавшим эскизы костюмов и очень скромное, в учебном плане, оформление, был молодой человек, в первый раз выступавший на этом поприще, — Вильгельм Левик. Теперь это известный поэт и переводчик. Режиссировал К. Попов, тоже в первый раз пробовавший свои силы в оперной режиссуре. В то время он с увлечением работал в студии Станиславского.

Все мы были молоды и «ощущение сцены» переживали впервые. Со временем не считались, задерживались на репетициях допоздна. В процессе работы искали, отменяли, снова возвращались к отвергнутым вариантам. Помню такой курьезный случай: в сцене Кащеевны должны вспыхивать экзотические цветы. Электротехник был тоже молодой, тоже зараженный нашим энтузиазмом. Он безотказно, по требованиям дирижера, режиссера и художника, зажигал то красные, то синие, то желтые огоньки в цветах. Порядок световых эффектов менялся бесконечное количество раз. То ему давали приказ зажигать свет на

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Н. Рождественская

От Купавы до девы Февронии

Содержание