И. Масленникова

Моя снегурочка

Рассказать, как я двадцать пять лет назад начинала работать над образом Снегурочки, очень нелегко. Мне не хотелось бы, чтобы мое сегодняшнее восприятие этой партии было как бы механически перенесено на те годы. Такая подмена кажется мне почти неизбежной, если в свое время не вести дневник, в котором фиксировались бы все ощущения, мысли, поиски... Я не вела дневника. Теперь, восстанавливая в памяти процесс создания партии Снегурочки, постараюсь по возможности быть правдивей.

Знакомство с оперой относится еще к годам консерватории, когда я, студентка первого курса, увлекалась вокальной и оперной литературой. Мне очень нравилось играть для себя клавиры и потом учить их наизусть. Конечно, моя практика в этом деле не может служить примером, ведь я была пианисткой. А далеко не все певцы владеют фортепиано настолько, чтобы свободно разобраться в музыке. Все же не представляю себе, как бы я могла работать, если бы клавир был для меня «закрытой книгой».

Так и случилось, что среди самостоятельно выученных мною оперных партий (к сожалению, не все пришлось спеть) была и Снегурочка. Нравилась ли мне тогда эта опера, сама роль? Наверное, да. Ведь я могла бы и не учить ее, так как для начинающих вокалистов Снегурочка не особенно «выигрышная» партия. Обычно все учат «Травиату». Я тоже учила «Травиату», но — учила и «Снегурочку». И почувствовала желание создать на сцене ее музыкально-сценический образ уже тогда, когда еще даже не знала, как сложится моя артистическая судьба.

Когда после возвращения из эвакуации Большой театр возобновил эту оперу Римского-Корсакова и я, назначенная на главную роль, пришла на спевку, оказалось, что знаю ее настолько хорошо, что не доставила никаких хлопот молодому дирижеру. Правда, так обстояло дело только с музыкальной стороной. Сцена, роль, образ — все это предстояло еще освоить.

Должна откровенно признаться, что пьеса Островского оставила меня равнодушной и не породила интереса к роли. Сама собой встала задача — идти только от музыки. Еще раньше, как я уже говорила, по мере изучения оперы у меня возникало видение определенных взаимоотношений Снегурочки и других действующих лиц. Из реплик, слов вырисовывались интонации, фразировка. Оказалось, однако, что эта последовательность возникновения правильности ощущений, которая в работе над любым другим образом могла бы привести к вполне удовлетворительному результату (скажем, в Джильде или Антониде) недостаточна для Снегурочки. Снегурочка — полусказочное существо: можно ли точно ответить, кто она и какой должна быть? При всем желании мне тогда было не по силам решить столь сложную задачу. Думаю, что если бы даже я прочла все труды об Островском и Римском-Корсакове (а я этого не сделала!), поняла их, согласилась бы с ними, то и это, вероятно, не помогло бы мне создать убедительный сценический образ. И если все же мне удалось в какой-то мере справиться с ролью, то я должна честно признаться: это произошло отнюдь не благодаря моей тогдашней эрудиции и интеллекту. Но я твердо знаю, что шла к своей Снегурочке через музыку, будила фантазию, интуитивно ощущая верную «нить» образа. Некоторые фрагменты партитуры особенно определенно тревожили мое воображение, например весь оркестровый кусок пролога до выхода Весны. Буквально волшебное, зачарованное звучание струнных, вступление валторн, нарастающее tutti, заполнившее весь театр, неизменно вызывали во мне всегда одни и те же ощущения, что и я сама «оттуда», из этой самой сказки, которую так необычно рассказывает музыка.

Слова Весны: «В глухом лесу, в трущобах непроходных, в нетающих лединах возращает старик свое дитя...» — или когда во втором акте Бермята рассказывает Берендею о Снегурочке: «Какая-то в заречной слободе Снегурочка недавно объявилась...» Слово «объявилась» неизменно вызывало у меня ощущение, что я действительно попала к ним из другого мира! Эти фразы порождали во мне чувство, которое, наверно, называется вдохновением. Не могу сказать, что оно сопровождало меня на протяжении всего спектакля, но достаточно сильно подчиняло себе во всех тех случаях, когда Снегурочка попадает в сложные драматические ситуации. Таким был весь первый акт, встреча в «заповедном лесу» с Мизгирем. Эти сцены, сцены действия, были эмоциональны и динамичны. Естественно, мне было легче их решить. Собственно, я их даже и не решала, они получались как бы сами собой, и в них я обретала наибольший творческий импульс.

В остальных случаях, когда не было таких

благодарных ситуаций, мне приходилось идти более рациональным путем. Круг задач, которые надо было решать, был довольно большой.

Прежде всего, как тогда, так и теперь я убеждена, что привнесение в образ Снегурочки черт инфантильности не должно иметь места. Не в этом ключ к раскрытию образа. И я сразу и очень категорически отказалась от этого. Правда, когда я впервые пела Снегурочку, мне не приходилось задумываться над тем, насколько мой возраст соответствует возрасту героини. Мне кажется, наивность Снегурочки — это наивность не ребенка, а человека как бы из другой «цивилизации», Снегурочка полна доверия к людям. Она не понимает еще их взаимоотношений и поэтому переживает пренебрежение Леля. Одновременно ей очень жаль Купаву, которая страдает. Снегурочка не понимает — почему? В постижении всех этих, совершенно новых для нее, понятий Снегурочка взрослеет, взрослеет уже по-земному.

Еще раз, уже более сознательно, мне пришлось поработать над партией во время новой постановки спектакля в 1954 году. Мое первоначальное понимание образа еще укрепилось, тем более, что прошло определенное количество лет, а артистки, которые исполняют роли молодых девушек, обязаны помнить о том, имеют ли они художественное право на это, отвечает ли их собственная внешность возрасту героини. Через одиннадцать лет после премьеры 1943 года я еще более категорически отказалась «играть в девочку». Поэтому и мой костюм, который был довольно коротким в первой постановке, превратился в сарафан такой же длины, как у всех женщин на сцене.

Говоря о внешней стороне образа, мне хочется добавить, что Снегурочка для меня всегда была персонажем русской сказки. Еще в первой постановке было как-то странно надевать на себя парик с четырьмя косами, и я вскоре сменила его на обыкновенную девичью косу.

Вся роль была разделена мною на две части. Как рубеж между ними, стояла сцена, когда Весна надевает на Снегурочку венок. Для того чтобы создать контраст между двумя противоположными состояниями своей героини, для того чтобы ярко выделить и показать ее «очеловечение», я старалась не допустить ни в интонациях, ни в движениях и жестах первой части даже намека на чувственность, женственность. Следуя за Римским-Корсаковым, я весь пролог пела легким звуком, с минимальной вибрацией, с легким звучанием верхних нот, с относительно небольшой филировкой на мелодических взлетах. В арии «С подружками по ягоду ходить...» старалась не допускать никакого «замирания» от восторга при воспоминании о песнях Леля. Все нюансы скромные, финальное си тоже светлое, радостное. Вообще весь пролог — радость, безмятежность, интерес к новому, манящему миру и полное доверие ко всем, ко всему! Поскольку Снегурочка находится «дома», в своей родной стихии, она не может даже предположить, что кто-то может ее огорчить, обидеть, да и знает ли она вообще, что такое существует?..

Первый акт был самым моим любимым. Роль Снегурочки стремительно развивается, растет благодаря тем обстоятельствам, в которые она попадает. Неожиданность за неожиданностью... Непонятные для нее события вызывают в душе не изведанные ранее ощущения — страх, недоумение, огорчение, стыд... Ее обижает и удивляет Лель, неожиданно покинувший ее, ей стыдно видеть торгашество Бобыля и Бобылихи, ее огорчает изменив-

И. Масленникова — Снегурочка.
Большой театр, 1951

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

И. Масленникова

Моя снегурочка

И. Масленникова — Снегурочка.Большой театр, 1951

Содержание

И. Масленникова — Снегурочка.
Большой театр, 1951