позиторов почти целиком вышло из классов учеников Витола — Адольфа Скулте (ассистента Витола в Риге) и Яниса Иванова. Вот почему мы и считаем себя внуками и правнуками Римского-Корсакова. Нужно ли говорить после этого, насколько близко и дорого нам творчество замечательного русского мастера, ведь именно его принципы подхода к фольклору, любовь к народной музыке, бережное отношение к сказке, преданиям, народным обрядам явились основополагающими в развитии латышской композиторской школы.

Не могу не вспомнить в этой связи эпизод, рассказанный однажды Витолом. Зная, что Римский-Корсаков обращает особое внимание на обработку народных мелодий и всегда поощряет внимание своих учеников к фольклору, он на одном из первых занятий показал Николаю Андреевичу собственную обработку, выполненную с явным подражанием стилю своего учителя. Римский-Корсаков выслушал до конца и спросил Витола, почему он взялся за русскую народную песню и почему не хочет развивать свое творчество на той почве, что его взрастила, — ведь латышская музыка не менее прекрасна.

Этот завет Римского-Корсакова и других русских компознторов-классиков осуществлялся в нашем национальном композиторском творчестве с первых его шагов. Напомню, что другой старейшина нашей музыки, основоположник латышской научной музыкальной фольклористики и тоже ученик РимскогоКорсакова Андрей Юрьян создал цикл симфонических танцев, использовав в них народный мелос Латвии. За это Юрьяна назвали латышским Глинкой, имея в виду значительное влияние на его цикл знаменитой «Камаринской». Традиции Римского-Корсакова живы в музыкальной культуре нашей республики и по сей день, и мы счастливы, что в знаменательные для русской культуры дни 125-летия со дня его рождения можем рассказать читателям журнала о той любви, с которой латышские музыканты и простые слушатели от .осятся к музыке мастера, ставшего национальной гордостью нашего братского русского народа.

Иллюстрация
«Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».
Латвийский государственный театр оперы и балета, 1949

Б. Покровский

С мечтою о прекрасном

Борис Александрович Покровский готовит к постановке на сцене Софийского театра оперы и балета оперу Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Редакция попросила режиссера рассказать о своем толковании этой партитуры.

— Ваше отношение к опере «Сказание о граде Китеже»? В чем трудности ее сценической интерпретации?

— Перед началом работы над постановкой режиссер всегда стремится больше говорить о своем видении будущего спектакля. Правда, есть опасность «выговориться» или напугать собеседника хаосом задуманного. Ведь только репетиции, общение с коллективом театра организуют и овеществляют концепцию. Поэтому вполне возможно, что мои мысли могут показаться сумбурными и малодоказательными. И может быть, вернее было бы все же подождать рождения спектакля?

— И все же, изложите хотя бы общие задачи?

— Для меня очевидно, что каждая опера подразумевает свой театральный прием. И время высвечивает в произведении каждый раз новые ракурсы, подчеркивает его различные качества и достоинства.

«Китеж» занимал мои мысли долгие годы. Я старался узнать о нем все возможное. Но воображение мое молчало. Более того, признаюсь, многое в этом произведении меня раздражало, казалось искусственным и нарочитым. Я никогда не боялся «статичности» «Китежа» и готов был преодолеть ее. Меня не устраивала «философия» авторов, которая казалась мне во многом наивной для нашего времени. Я искал возможности ее неправл е н и я. Неприемлемым казался и характер Февронии — в той части, где проявлялись идеи ее примитивного непротивленчества. Я готов был переакцентировать черты этого образа всеми возможными тактичными средствами. Меня отталкивала и стилизация текста — под старинный полународный «полукнижный» язык, любование преднамеренной архаичностью. Но и это возможно было подредактировать.

Никогда для меня не было проблемой само чудо Китежа — это мечта, фантазия, образ. Религиозность некоторых интонаций произведения (смешно доказывать, что их нет) и ирреальность происходящего можно было стушевать в постановке... Таким образом, все было «ясно» до тех пор, пока не соединились все эти «преодолеть», «исправить», «переакцентировать», «подредактировать», «стушевать»... Сумма этих понятий привела меня к единственно правильному выводу — положить партитуру оперы на полку и ждать рождения такого театрального решения, при котором все эти «недостатки» станут достоинствами и непременными знаками данной художественной особенности спектакля. При этом «бездейственность» и «статичность» должны приниматься не как порок произведения, а как его характер.

— Что значит — ждать?

— Мы — практики, и у нас фантазия работает тем активнее, чем реальнее и конкретнее сроки постановки. А без энергичной работы воображения точное режиссерское решение, или, как говорят немецкие режиссеры, «концепция», не придет. Воображение переводит знания в образ.

— Каков был путь поисков этой концепции?

— Опера называется «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Я догадывался, что в этом «Сказании о...» и в выделении названия Китежа и имени Февронии «зарыта собака». Но чтобы создать постановочное решение, надо, видимо, «родить» для себя это понятие заново. Самостоятельно приплыть в «обетованную землю», о существовании которой знаешь пока лишь теоретически. Разумеется, компас здесь один — музыкально-драматургические особенности сочинения. Известно, что в опере «татары» поют о себе и своих поступках на музыку русской народной песни «О татарском полоне». Многочисленные текстово-драматургические приемы оперы фальшивы при буквальном соблюдении принципа органического существования актера в предлагаемых обстоятельствах (если действовать по буквально понятому закону Станиславского: «здесь, сегодня, сейчас — я существую!»). Здесь мы встречаемся с принципом остранения, в дальнейшем разработанным

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Иллюстрация«Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».Латвийский государственный театр оперы и балета, 1949

Б. Покровский

С мечтою о прекрасном

Содержание

Иллюстрация
«Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».
Латвийский государственный театр оперы и балета, 1949