Выпуск № 3 (364) | 1969 - страница 34

В Морском корпусе

и вышедший в 1964 году труд А. А. Соловцова, подытоживший его многолетние занятия музыкой Римского-Корсакова и давший одновременно сводку установившихся за последнюю четверть века представлений о композиторе и его произведениях.

Еще менее может, конечно, претендовать на роль научной биографии Римского-Корсакова выпущенная в свет в том же 1964 году издательством «Молодая гвардия» книга автора этих строк; в соответствии со своим жанром она не вооружена даже самым скромным «аппаратом» в виде ссылок и необходимых экскурсов².

В силу всех этих обстоятельств главным источником сведений о жизни композитора и наиболее естественным посредником при знакомстве с его в высшей степени незаурядной личностью остается его «Летопись моей музыкальной жизни».

*

Римский-Корсаков работал над ней с большими перерывами около тридцати лет (1876–1906). Само название — «Летопись моей музыкальной жизни» — появилось только за год с небольшим до окончания. Какой смысл вкладывал автор в этот заголовок? Не «Записки», как у Глинки, и не «Моя жизнь», как у Рихарда Вагнера. Предмет определен, по-видимому, ясно; не «личная жизнь», не быт, не общественные веяния, а жизнь музыкальная, и притом музыкальная жизнь самого мемуариста. Жанр воспоминаний — летопись. Что это означает? Буквально летопись — это погодное описание, хроника событий; именно так, хроникой, называл одно время свои воспоминания их автор. Но понятие «летопись» имеет еще один, неформальный смысл — правдивое повествование о делах важных. Не всякий может писать летопись. Ее пишут летописцы. Должны ли они отрешиться от живых чувств? Едва ли. Правда, в пушкинском «Годунове» Григорий, глядя на спокойно-величавый лик Пимена, сравнивает его с поседелым в служебных заботах дьяком, который «спокойно зрит на правых и виновных, добру и злу внимая равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева». Но это обычная легкая опрометчивость молодости, знающей цену одному лишь действию, а в созерцании и размышлении готовой видеть признак равнодушия Она заблуждается. «Душой в минувшем погруженный», Пимен волнуем и жалостью, и гневом, могуществом зла и вечной истиной добра. Пройдут немногие минуты беседы, и пылкий Григорий вполне поймет и оценит великую силу летописного свидетельства, без которого не властен наступить правый суд потомства.

Первые читатели и критики «Летописи моей музыкальной жизни», вышедшей в свет шестьдесят лет назад, в конце марта 1909 года, не оказались в своем большинства на уровне молодого келейника. Сейчас почти невозможно представить себе ту бурю негодования и огорчения, тот, по выражению Н. Ф. Финдейзена, «переполох», какие породила в музыкальном кругу публикация воспоминаний Римского-Корсакова. Не будем останавливаться на злорадстве М. М. Иванова — присяжного клеветника и завистника из «Но-

_________

² Мы не упоминаем здесь только что напечатанный первый выпуск многотомного труда «Страницы жизни» — «Летопись жизни и творчества» Римского-Корсакова, так как в текущем году его издание только начинается и оно поэтому еще не может войти в научный обиход.

вого времени», в ту пору знаменитого, а ныне, как и все почти клеветники, основательно забытого. Немногим интереснее отклик «тупого вагнерианца»³ В. П. Коломийцева в «Новой Руси». Критик не без профессиональной ловкости использовал отсутствие в «Летописи» обстоятельных философских и эстетических рассуждений, к каким приучил его, несомненно, Вагнер, и на этом основании построил суровое обвинение: он уличил автора «Летописи» в полном отсутствии идеалов... Не станем чрезмерно задерживаться и на выступлении В. Г. Вальтера — скрипача и критика, многолетнего сослуживца Э. Ф. Направника, автора его юбилейной биографии. Приведем один только пример. «Летопись» завершается жесткой и не во всем справедливой, но полной достоинства авторской самооценкой: «Летопись моей музыкальной жизни доведена до конца. Она беспорядочна, не везде одинаково подробна, написана дурным слогом, часто даже весьма суха; зато в ней одна лишь правда, и это составит ее интерес». На этот спокойный голос, зазвучавший почти год спустя после смерти автора, В. Г. Вальтер отозвался с едва ли уместным полемическим раздражением. «Как можно утверждать, — писал он, — что будешь говорить одну только правду, описывая свою жизнь, жизнь композитора, да еще с уязвленным самолюбием. Значительная часть книги наполнена суждениями о своих и чужих сочинениях, суждениями иногда необычайно резкими, и об этнх-то суждениях мы должны думать, по предложению автора, что они сама истина! Какое наивное требование!»⁴ «Слово «правда», — ответил в «Русских ведомостях» Ю. Д. Энгель,— здесь, конечно, надо понимать в субъективном смысле, то есть что рассказчик в своей летописи правдиво пересказал все, что чувствовал и думал о себе и других»⁵. Эти простые мысли, по-видимому, не всем приходили тогда в голову. Тот же Вальтер, с той же подковыркой, заявлял, что «откровенностей» в книге Римского-Корсакова «даже больше, чем нужно», а между тем нарисованная им картина музыкальной жизни за полустолетие «чрезвычайно далека от истины»⁶. Иначе говоря, недвусмысленные, казалось, слова названия книги — «моей музыкальной жизни» — так же игнорировались критиком, как и ближайший смысл слова «правда».

Но гораздо удивительнее, чем злоба и передержки недоброжелателей, не прощавших Римскому-Корсакову кто — независимости, кто — нравственного авторитета, кто — просто его таланта, была малодушная реакция друзей. «Я только что прочел «Летопись» и с чувством грусти признаюсь, что впечатление получил тяжелое, давящее», — писал А. И. Зилоти. Он сожалел, что Надежда Николаевна сохранила в тексте резкие суждения о Направнике, Аренском, Лароше, и кончал свое письмо словами: «Выпустив в свет «Летопись» в теперешнем ее виде, Вы лишили нас многого, что нам было дорого в Николае Андреевиче, и дали его личным врагам возможность сказать, что Николай Андреевич был жесткий человек и что он написал злую и несправедливую книгу! И самое ужасное, что мы, друзья его, на это мнение не -смеем возразить...»⁷.

Не один Зилоти спасовал перед натиском невнимательных или предубежденных читателей. Глазунов, как и Зилоти, был подавлен обилием жалоб и нареканий на «Летопись»; как и Зилоти, он не узнал в ней знакомые, привычные черты своего учителя. «Да, плохую услугу памяти незабвенного композитора и прекраснейшего человека оказали те, кто, не подумав и не посоветовавшись, поторопился опубликовать книгу, написанную для себя, не отделанную, не подготовленную, да и не предназначавшуюся для печати», — сказал он сотруднику «Биржевых ведомостей»⁸. Эта беседа столь характерна, в ней так слышны живые интонации Глазунова и притом она так мало известна, что стоит привести из нее более пространные выдержки:
«Много горя мне принесла эта книга... Кто-то придумал, будто я принимал участие в ее издании. Пожалуйста, напишите, что ни я, ни фирма Беляева тут ни при чем!» «Поверьте, со мной не посоветовались перед опубликованием Записок. Я слышал, что у многих, упоминаемых в Записках, просили разрешения на печатание тех мест, где говорится о них. Лядов дал согласие, это я знаю, говорят, соглашались и другие. Меня не спрашивали, быть может, потому, что дан-

_________

³Так определил его, вполне по заслугам, В. В. Держановский.

⁴ В. Вальтер. Римский-Корсаков о самом себе. «Речь», 1909, № 93. 5

⁵ Э[нгель]. Римский-Корсаков о своих современниках «Русские ведомости», 1909, № 114. 6

⁶ В. Вальтер. Цит. статья.

⁷ А. И. Зилоти. Открытое письмо к Н. Н. Римской-Корсаковой. «Новая Русь», 1909, № 86.

⁸ «А. К. Глазунов о «Записках Римского- Корсакова». «Биржевые ведомости». Вечерний выпуск. 1909, № 11073. Беседа подписана инициалами «А. П.». Вероятно, за ними скрыто имя постоянного сотрудника газеты, музыкального критика А. П. Коптяева.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В Морском корпусе

*

Содержание