Выпуск № 3 (364) | 1969 - страница 37

ной характеристики» балакиревского и беляевского кружков) не обходится теперь ни одна книга, ни одна лекция о Римском-Корсакове. Это и есть, в сущности, та «критика на самого себя», о которой композитор мечтал с 1892 года, только критика неразвернутая, сведенная, за немногими драгоценными исключениями, к итоговым определениям и оценкам. Нам кажется, что многие недоумения по поводу положительных самооценок, нередких в «Летописи», рассеялись бы, если бы критики (и просто читатели) яснее представили себе относительный характер этих оценок и не принимали их ни за проявления предосудительного самомнения, ни за абсолютную истину. Это профессиональное суждение, несущее печать времени и личности автора.

Та же печать лежит и на хроникальных сведениях о репетициях и постановках опер Римского-Корсакова в Петербурге и Москве, о концертах — Бесплатной музыкальной школы и беляевских, о дирижерских выступлениях автора, о его многообразной педагогической и редакционной работе. Все эти сведения составляют в совокупности наиболее мощный «летописный» пласт книги и дают историку полезный, а зачастую и весьма интересный материал за памятное сорокалетие 1865–1905 годов. Другого такого источника у нас нет. Верный своему решению, Римский-Корсаков редко выходит за рамки собственного опыта. Но, как это ни удивительно, наибольшее число неточностей и пробелов приходится именно на эти фактические материалы. Не великая беда, что склонная к строгой системе память композитора порою смещает во времени целые комплексы фактов, обычно на год или два года вперед (многие ошибки были замечены и оговорены в примечаниях, уже начиная с третьего издания «Летописи», вышедшего под редакцией А. Н. Римского-Корсакова). Но неточности не ограничиваются сдвигами «сезонных комплексов». Более существенно не всегда достоверное освещение фактов: достаточно сравнить оценку московской постановки «Садко» в «Летописи» («Опера была разучена позорно... Я был возмущен»²⁷) с не вызывающей сомнений в точности передачи записью В. В. Ястребцева («Николай Андреевич сообщил мне, что... опера шла совершенно недурно и что большая часть солистов и солисток... были положительно прелестны»²⁸). Следует добавить, что первая оценка отстоит от реальных впечатлений на восемь с лишком лет, а вторая — на девять дней. Неверно сообщение, что у Балакирева в Пражском оперном театре перед представлением «Руслана» похитили партитуру: из писем самого Балакирева видно, что у него на одной из репетиций пропадал на время клавираусцуг. Ошибочно утверждение, что о Третьей симфонии Римского-Корсакова Чайковский написал весьма хвалебный отзыв: на деле он высказался хотя и доброжелательно, но скорее строго, чем хвалебно.

Мы отметили лишь немногое из того, что запамятовал мемуарист и что не было прокомментировано раньше. Очевидно, «Летопись», как, впрочем, и любые другие воспоминания, требует тщательного критического сопоставления с письмами и дневниками современников, с газетными заметками и архивными сведениями. В данном случае эта необходимая черновая работа выполнена лишь отчасти.

Наше представление о «Летописи» останется очень неполным, пренебреги мы ее эмоциональной окраской. «Неизменная суровость» воспоминаний Римского-Корсакова на деле смягчается то своеобразным обаятельно сдержанным юмором, то прорывающими корочку объективного описания интонациями горя, гнева, негодования. Вспомним, например, всегда неожиданные: «Не спасибо ему за это!» (о Балакиреве, необычный оборот по образцу «Не спасибо тебе, игумну, что посхимил меня, молоденьку» из балакиревского сборника русских песен), или «Ох, худые были времена!», или «Досадно мне было на эти «купиры» (произношение Направника), но что ж было делать!» И снова о том же, но уже не по поводу изуродованной «Майской ночи», а в связи с постановкой «Млады»: «Итак, несмотря на мои грозные предостережения в предисловии к «Младе», где я просил не делать сокращений или вовсе не давать моей оперы, пришлось-таки сделать купюру. Из этого следует то, что никакие слова и запрещения ничему не помогут, если за нарушение условий нельзя притянуть к суду. Дирекцию же императорских театров притянуть к суду нельзя, а потому следует быть смирным и кротким. Задал бы знать всем и каждому в Германии Рихард Вагнер, если бы с ним проделали такую штуку!» И на одной из последних страниц (о слепоте

_________

²⁷ Н. Римский-Корсаков. Полн. собр. соч. Литературные произведения и переписка, т. I. Указ. изд., стр. 209.

²⁸ «Николай Андреевич Римский-Корсаков. Воспоминания В. В. Ястребцева», т. II. Указ. изд., стр. 6 (запись 11 января 1898 года).

М. А. Врубеля) — возглас отчаяния: «Положение ужасное!.»²⁹

*

Лиризм «Летописи» коренится не только в свойствах богато одаренной натуры Н. А. Римского-Корсакова, в которой нечуткому глазу застенчивость неизменно казалась бездушной сухостью, а сильно выраженное чувство ответственности и долга — заурядной черствостью. Лиризм воспоминаний уходит еще дальше, в подлинно драматические перипетии творческой жизни автора. И тут, как и при выверке фактических данных, необходимо выйти за пределы самой «Летописи», обратившись к переписке композитора и к воспоминаниям близких ему людей. Одна из наиболее трудных тем — отношения с Балакиревым, история влюбленной дружбы, превратившейся с годами в жестокую вражду. А. Н. Римский-Корсаков, а в недавнее время А. С. Ляпунова³⁰ искали объяснения тяжелой драмы в коренном несходстве натур (а потом и мировоззрений) двух крупных художников, в остром деспотизме Балакирева, в постепенно развившемся самосознании и жесткой неуступчивости у Римского-Корсакова. Ю. А. Кремлев высказал убедительное соображение о принципиальной основе расхождения, о борьбе двух разделившихся направлений в рамках Новой русской школы³¹. Все это основательно и верно, но недостаточно. Вчитываясь в воспоминания В. В. Ястребцева, в письма Н. А. Римского-Корсакова к А. К. Глазунову, С. Н. Кругликову, Н. Ф. Финдейзену, можно различить контуры более личной и более глубокой, чем любые столкновения по службе в Капелле, причины недовольства Балакиревым. Вполне отдавая себе отчет в том, что дорогу к композиторскому творчеству открыл ему Милпй Алексеевич, и даже именно поэтому возлагая на своего вождя и учителя всю полноту ответственности за себя и за Мусоргского, Римский-Корсаков как величайшую беду воспринимал то, что ему казалось неправильным и вредным в педагогических приемах Балакирева. Это не было запоздалыми упреками. Застрастным перечнем ошибок и недоглядов Балакирева стоит не ослабевшее ни в 1893, ни в 1905–1906 годах чувство непоправимого несчастья. Римский-Корсаков сравнивал то ложное музыкальное воспитание, какое, как он был уверен, получил сам, с правильным, разумным воспитанием, какое дал Глазунову³². И, переоценивая Глазунова, видя в нем «музыканта, который все знает, все понимает и все может»³³, он склонен был жестоко недооценивать себя. Сошлемся на горькие строки в Дневнике 1904 года³⁴, на неоднократно высказывавшееся Ястребцеву убеждение в недолговечности своих сочинений и, особенно, на драматическое письмо к Глазунову от 21 июля 1901 года. Он писал в нем: «Я один раз в жизни себя переделал, а вторично уж не удастся»³⁵. Эта тема далеко выходит за рамки настоящей статьи. Однако нам кажется, что в таких и подобных этим настроениях лежит, в основном, разгадка гневных, горестных и в значительной части несправедливых обвинений, брошенных Балакиреву ранних лет на страницах «Летописи». Для ее автора это прошлое не стало прошлым. Он нес его в себе, как мощная, но односторонне развившая свою крону сосна хранит следы былых порывов бури и давних ударов топора.

Еще гораздо резче краткие уничтожающие отзывы Римского-Корсакова о Г. А. Лароше. Критик, упражнявший свое остроумие, вышучивая Мусоргского и Бородина, человек, по всему своему облику бесконечно далекий от строгих традиций семьи Римских-Корсаковых, вызывал у Николая Андреевича совершенно особенное чувство, не допускавшее уже ни интереса, ни снисхождения. На этих строках «Летописи» можно было бы не останавливаться, если бы не одно обстоятельство. В 1913 году М. И. Чайковский в биографическом очерке, предпосланном первому тому собрания статей Г. А. Лароша, сопоставил его мысли о музыкальном образовании со сходными положениями, высказанными в «Летописи», сделав вывод о несомненном и значительном влиянии критика на композитора. Идея эта встретила резкий отпор A. Н. Римского-Корсакова и В. М. Беляева,

_________

²⁹ Н. Римский-Корсаков. Полн. собр. соч. Литературные произведения и переписка, т. 1. Указ. изд., стр. 41, 127, 181–182 и 284.

³⁰ А. С. Ляпунова. Вступительная статья к переписке Н. А. Римского-Корсакова с М. А. Балакиревым. См.: Н. Римский-Корсаков. Поли. собр. соч. Литературные произведения и переписка, т. V. М., Музгиз, 1963.

³¹ Ю. Кремлев. Русская мысль о музыке. Очерки истории русской музыкальной критики и эстетики в XIX веке, в 3-х тт., т. III. Л., Музгиз, 1960.

³² Ср. в указ. изд. «Летописи» стр. 21 («Действительно талантливому ученику так мало надо...» и до конца страницы) со стр. 132 и 146–147.

³³ Н. Римский-Корсаков. Поли. собр. соч. Литературные произведения и переписка, т. VI. Указ. изд., стр. 123.

³⁴Н. Римский-Корсаков. Поли. собр. соч. Литературные произведения и переписка, т. I. Указ. изд., стр. 240. 35 Там же, стр. 118.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание