Выпуск № 12 (361) | 1968 - страница 39

редкость!) — настоящий мастер pianissimo, которое может быть нежным или грозным, теплым или суровым, но всегда проникает во все уголки зала, а в записях выделяется рельефно и четко.

О крепкой профессиональной подготовке вокалиста свидетельствует и то, что он не нуждается в сколько-нибудь длительном процессе впевания. Его голосовой аппарат привыкает к новым звуковым сочетаниям быстро и естественно. Это максимально сокращает время, необходимое для чисто технической стадии работы. Тем больше возможности сосредоточиться на художественной сущности произведения.

Тяготение певца к советской музыке возникло еще в годы ученичества, когда Яковенко пришлось почти одновременно спеть цикл Б. Шнапера — тогда тоже студента-гнесинца — и участвовать в постановке на радио оперы А. Головкова «Свадебный пир Гайаваты». Главные причины этого тяготения — чуткое ощущение современности и подлинная увлеченность певца исполняемой музыкой, его глубокая и искренняя заинтересованность в успехе первого же прослушивания. Если уж он поверил в произведение, то отстаивает это и практически, соответственно «преподнося» его аудитории, и теоретически, последовательно обосновывая свои взгляды.

Яковенко говорит, что не может петь музыку, в которую не влюблен. Вот почему даже его рядовые «показы», в частности на сцене Всесоюзного Дома композиторов, бывают не только профессионально-убедительными, но и какими-то праздничными. Не приходится удивляться, что для молодого артиста все время создаются вокальные циклы, ему предназначаются оперные партии, для него пишутся песни.

С первых же дней работы на радио певец столкнулся с жанрово и стилистически широким репертуаром, современной и классической музыкой самых различных эпох. Сегодня в его поистине необъятных программах, пожалуй, превалируют малоизвестные, забытые или новые произведения. Конечно, они привлекают артиста только в том случае, если обладают глубокой содержательностью, интересны по исполнительским задачам.

Среди больших удач певца особое место занимают ведущие партии в ряде советских оперных радиопремьер. Вспомним хотя бы Павла в опере К. Молчанова «Ромео, Джульетта и тьма...» (Теноровый вариант был специально для солиста переделан автором в баритоновый.) Когда слушаешь запись оперы в исполнении С. Яковенко и В. Громовой, забываешь, что зрительный зал остался «за кадром» — настолько выразительна каждая интонация, настолько ощутима в звуке и слове пластика жестов и мимики. Что касается тесситурных трудностей, то певец преодолевает их с очевидным удовольствием и легкостью — верхний регистр в этой партии звучит более, чем обычно, звонко и гибко.

В образе Павла немало сложного. Надо заметить, что в «теноровой» трактовке он окрашен в более лирические тона, хотя бы в силу привычных ассоциаций, вызываемых самим тембром. Яковенко раскрывает его иначе, подчеркивая мужественность героя. Можно сказать, артист твердо держит в руках трудный процесс «взросления» Павла. Контрасты настроений, путь Павла от страха к стойкости, от гревоги к уверенности певец освещает и освящает чистотой и возвышенностью настоящего огромного первого чувства. Подлинная нежность слышится в арии из второго действия (сцена с Эстер). И во всем — компактное, насыщенно-динамичное и по-оперному крупное звучание голоса.

В партии Сани Григорьева (опера Г. Шантыря «Два капитана») певец акцентирует порывистость, непримиримость, во многом еще мальчишескую, но уже родственную тому упорству, которое приходит, когда человек настойчиво стремится к достижению большой цели.

Яков Шибалок из одноименной оперы А. Ленского — последняя работа минувшего сезона — личность трогательная и неистовая, импульсивная и трепетная. Здесь Яковенко особенно развернулся как драматический актер, темпераментный и собранный одновременно. Его голос звучит как-то глубже обычного, но с характерной непринужденностью регистровых переходов. Запоминается заключительная сцена, где в момент разочарования Шибалок становится страшным: его рассудок замутнен порывом справедливого гнева...

«Действующие лица» различных вокальных циклов, записанных певцом на радио, столь же рельефны, как и его оперные герои. Значительный опыт в исполнении песен лирико-эпического плана оказал артисту добрую услугу при исполнении цикла Б. Шнапера «Сквозь войну» (слова С. Орлова и Дм. Кедрина). Яковенко отчетливо очертил облик бойца, прошедшего войну с песней, шуткой, любящего и тоскующего, но, гланое, научившегося, творя великое, не проходить мимо малого и находить непреходящее в обыденном.

Жанровая характерность, чувство юмора, владение и «скороговоркой», и кантиленой потребовались для воссоздания образа современного «маленького человека» капиталистического мира — персонажа цикла И. Егикова «Зал ожидания» (стихи Джанни Родари). Рассказывая о злоключениях своего героя, певец будто «смеется сквозь слезы», иронизируя по адресу его бесплодной мечтательности.

Многокрасочно и вместе с тем отточенно прозвучал цикл Б. Шнапера «Поэзия» на стихи современных советских и зарубежных поэтов. Здесь превосходно сопоставлены контрастные состояния, В седьмом — подлинная лирика: поэтичная «Тишина», действительно «золотая и немая», затаенно-тихая и нежная. В заключительном романсе — «Поэзия» — активное, всепобеждающее нарастание к кульминации. А над всем возвышается центральная часть цикла — «Грозовая песня» — напористая, гневная, неодолимая.

По-настоящему проникновенно спел артист в сопровождении оркестра русских народных инструментов Всесоюзного радио (дирижер В. Федосеев) вдохновенные обработки шести русских народных песен, выполненные М. Кусе. Малейшие оттенки настроения каждой песни-поэмы искренне прочувствованы исполнителем, донесены им задушевно и одновременно остро динамично.

Надолго останутся в памяти три романса Н. Пейко на стихи А. Блока: голос Яковенко звенит здесь, словно натянутая струна, высвобожденный на этот раз из типичных для него рамок сдержанности.

Важным этапом на пути к освоению современной темы явилось исполнение цикла К. Молчанова на слова Л. Ашкенази «Из черной шкатулки». Его восемь музыкальных эпизодов — это, как сказано в подзаголовке, «напевы, баллады, романы», эго философские новеллы о человеческих судьбах, новеллы острой социальной направленности. Певец безукоризненно идет в «психологическом фарватере» музыкально-поэтического текста. И в каждом фрагменте он добивается такой правдивой и логичной выразительности, что трудно представить себе возможность какого-либо иного решения. Какая радость в голосе, какой затаенный восторг чудитсл сквозь «полушепот» в первом эпизоде («Кто ты?»); с какой подчеркнутой строгостью звучат вторая часть («Солнышко») и финал цикла («Сны»); сколько трагизма в простой мелодекламации четвертого номера («Сигарета»)! Естественно, в полном соответствии с авторским замыслом артист вписывает в палитру цикла и элементы салонной чувствительности («Блюз о кофейной гуще»), и экспрессионистские «шепчущие выкрики» («Марихуана»), и иронически-гротесковые нотки («Военный оркестр»)...

В прошлом концертном сезоне Сергей Яковенко впервые выступил на сцене в качестве чтеца. Он исполнил мелодекламационную партию в «Кантате матери и ребенка» Д. Мийо. Столь многосторонние способности рано или поздно должны были привести его к синтетическому по природе сочинению, в интерпретации которого он смог бы показать результаты своих поисков. Им стала «Северная поэма» В. Соловьева-Седого на стихи Г. Горбовского, где артист предстал одновременно и певцом, и чтецом, притом равно ярким в обоих амплуа.

Исполнение циклов типа «Северной поэмы» или «Пушкинианы» М. Коваля позволило Яковенко более четко сформулировать свои взгляды, сложившиеся в результате анализа некоторых явлений современного вокального творчества. Что же это за взгляды? Предоставим слово самому артисту. Вот что он говорит:

«Истину следует искать в синтезе словесной выразительности, которой нас учат поющие драматические актеры, и безупречного вокально-технического мастерства...

Так ли уж необходимо постоянно придерживаться раз и навсегда установленной формы камерного вечера? Так ли уж обязательно, чтобы только ведущему было дано празо разговаривать с публикой на вокальном концерте? Не потеплеет ли атмосфера в зале, если сам певец заговорит со своим слушателем — расскажет о программе, принципе ее подбора, раскроет свое творческое кредо...

На сцене должен быть артист с первого момента появления перед слушателями, тогда и разговор его — эмоциональный, образный — составит часть программы вечера, будет естественно монтироваться с пением. В концерте могут звучать и стихи. Поэтическое слово, контрастируя с музыкой и в то же время спаянное с романсом или песней общностью идеи, настроения, обогатит, утеплит самый жанр «публичного» музицирования.

Большие перспективы открывают союз певца и режиссера. Хороший концертмейстер не может заменить режиссера. Зачастую бывает так, что каждое произведение в отдельности отточено до предела, а программа в целом получается неинтересной: мало контрастов, нет внутренней динамики, смазана кульминация и т. д. И уж конечно, режиссер окажет неоценимую помощь в преодолении общего порока камерных певцов — недостаточной выразительности слова...

Программы должны отличаться одна от другой не только музыкой, но и способами своего сценического воплощения. Для этого певцу может потребоваться и художник, не говоря уже о контакте с музыкантами других профессий...

Найти для «камерной» программы современную форму — вот та трудная задача, которая стоит перед исполнителями. Талантливое решение ее принесет прочную дружбу с аудиторией, пробудит подлинный интерес к этому виду искусства...» Естественно, что подобные взгляды на камерное исполнительство, решительно обогащающие традиционные представления, должны были привести артиста к выводу о необходимости нового

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание