Выпуск № 10 (359) | 1968 - страница 60

искать кусок хлеба и вспоминать над ним мелодию своей любви к Чехии; не слышит больше грубого суда современников и прислушивается к речам, полным любви и восхищения. Может быть, он забыл все грустное, все страшно грустное, что было в конце. Может быть...

Может быть, мертвый все-таки не мертв, его глаза за стеклами очков сверкают, а брови строго нахмурены, и он склоняет ухо, которое не внимало голосам извне, а слышало лишь глас его души; склоняет ухо и спрашивает себя: «Неужто я глух? Что-то там, внизу, шумит, а яничего не слышу».

Возможно, мы празднуем день памяти Сметаны, не в тот год, когда надо. Число совпадает, но не совпадает что-то иное, более важное.. Простите, что я думаю о Сметане у выходящего, во двор окна, но я думаю и о других вещах, обо всех нас и обо всей нашей жизни. Что-то не совпадает, голос, взявший высокую ноту, сорвался. На главных проспектах реют широкие, полотнища, но это не то, что нужно; не знамен, нам недостает.

Господи, этого нельзя досказать, но каждый, должен это почувствовать, каждый, кто сочиняет музыку или пишет, играет, или рисует, или раз-

мышляет; каждый это чувствует, каждый от этого страдает: что-то переменилось. Никогда прежде мы не умели так пышно прославлять художника, потому что никогда искусство не было нам столь безразлично. Мы рассыпаемся в овациях, чтобы заглушить молчание своей души. Мы делаем из художников национальные символы, потому что не умеем делать из искусства национальную жизнь. Что-то переменилось.

Мы были нацией, когда еще не были государством. У нас было слишком мало материальных и политических ценностей, тем ближе и дороже (нам были духовные ценности; единственное, что нам принадлежало, единственное, к чему мы устремляли взоры, единственное, на что мы полагались, были ценности творческого и мыслящего духа. Больше у нас не было ничего, чему мы могли бы отдаться всей душой. Мы осознавали себя как нацию в творениях духа. Духовная жизнь была для нас самым близким и самым интимным, была самой большой национальной задачей и исполнением желаний. Мы страстно — возможно, вплоть до мелочности — жили духовным развитием и завоеваниями. Что-то переменилось.

Это естественно, да, это страшно естественно; вдруг у нас выросли совсем другие, более неотложные задачи, все то, что называют политикой и национальной экономикой, парламентом, учреждениями, демократией, экспортом, валютой, внутренними отношениями, организацией, сословиями и не знаю еще как. Приветствую вас с главой обнаженной, новые люди, мужи практики... Вы, безусловнно, учтивы по отношению к старым ценностям; смотрите-ка, вы даже принимаете участие в юбилейных празднествах и вывешиваете широкие полотнища знамен; большего нельзя требовать от людей, столь занятых. Что-то переменилось. Хотя живой художник и не просит знамен, но как-то холодеет у него рука во время работы, потому что он одинок; и я вам скажу: не его вина, если у него нет с вами контакта. Ибо что-то переменилось.

И действительно кажется, что мы отмечаем годовщину Бедржиха Сметаны не в тот год, когда надо, потому что Сметана был только художником и говорил со своим народом на языке искусства: родной и сладкой духовной речью.

*

Однако мертвый мертв, и лишь творения его живут. Мертвый до дна испил горькую чашу; так пусть же его могила будет устлана самыми пышными изъявлениями любви...

Мертвый не мертв, лишь живые бывают порой мертвы и замурованы. Лишь живые на ощупь ищут выход в стенах, которые изолируют их от мира, и кричат, чтобы быть услышанными; и пусть — это их вина, что они еще живы.

И все-таки (не правда ли?) нация умеет быть благодарной и раз в сто лет умеет почтить память художника. В конце концов и это придает ей внешний блеск. А посему сверкайте, фанфары из «Либуше», и рейте, широкие полотнища знамен: сто лет назад родился чешский композитор. Нация возвращается хотя бы к своим мертвым.

1924 г.

Перевел с чешского О. Малевич

Словакия менее известная

Та Словакия, о которой идет речь, пока что мало доступна слушателям, вся она поместилась на граммофонных пластинках, записанных для нашей Академии наук фирмой «Пате» с помощью пана Плицки, того самого, что заснял чудеснейшие фильмы о Словакии. Но эти пластинки пока не поступили в продажу и большая их часть вообще не будет продаваться, ибо они должны вести хотя и почетное, но весьма тихое и замкнутое существование в качестве научного материала.

Если бы я был музыкантом, то написал бы об этих словацких песнях нечто совсем иное: например, я бы разразился восторгами по поводу того, что одна из них выдержана в лидийском ладу, а другая — в миксолидийском, что в них, как гром среди ясного неба, раздается вдруг es либо gis или обнаруживаются иные подобные явления природы, за которыми музыканты охотятся, как за каким-нибудь редким диким зверем. К несчастью, я ни бельмеса не смыслю в этих вещах и удивляюсь только, как это деревенская бабушка или пастух с Полонины умудряются взять es или пользуются миксолидийским ладом, если у них нет диплома консерватории. Я бы никогда этого не сумел.

Но и душу неученую эти наименее известные словацкие песни кое-чем поражают. Прежде всего тем, что в своей значительной части это песни, которые нераздельно связаны с определенной жизненной ситуацией. Одна поется только при разгребании сена, другая — только когда Янко призывают в армию, та — только во время крестин, а эта — у святоянского костра (последняя — чисто языческая и старая, как кремневое оружие). Есть песни полевые и песни трактирные, песни вечерние и песни, которые поются лишь раз в году. Эти мелодии были просто-напросто частицей жизни человека и природы; они не походили на стершийся грош, который можно в любой момент вытащить из кошелька. Я бы сказал так: поэт обычно воспевает весну; народное стихотворение не воспевает весну, оно само и есть весна — распустившийся перво-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

1924 г.

Перевел с чешского О. Малевич

Словакия менее известная

Содержание