Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 27

что оно захватывает целиком: в тебе как бы кристаллизуются чистота и целомудрие. Необычайно ярко это чувствуешь, когда слушаешь исполнение своих сочинений; здесь мне хочется еще раз с величайшей благодарностью вспомнить Давида Ойстраха. Он был удивительным, универсальным музыкантом: я узнавал голос его скрипки с первых тактов звучания любого сочинения по радио или с пластинки или — не глядя — с экрана телевизора. То же самое я могу сказать о Льве Николаевиче Оборине. Чтобы так узнавать, кто играет, — играть должен высочайший художник. И вот Гилельса тоже слышно с первых же нот. И дело, конечно, не в его технике, говорить о ней сегодня смешно, настолько она ярка; это, можно сказать, предельный виртуоз. Нет, главное — именно свой стиль. Я не претендую на теоретические изыскания по поводу столь сложного термина, но мне думается, стиль складывается из индивидуальности артиста и из особенностей художественного мироощущения, присущих тому времени, в которое он живет. Здесь можно перечислить очень много компонентов: это и личный темперамент человека, и манера игры, фразировка, качество звука и особое «чувство жанра», и понимание программности, и своеобразное соотношение лирики и героики, и т. д. Сочетание всех перечисленных факторов у крупного художника всегда неповторимо, такая неповторимость, наверное, и определяет индивидуальный стиль. А проявиться он может, конечно, в самых разных стилях интерпретируемой музыки — от Скарлатти до Стравинского, от Моцарта до Прокофьева.

Общепризнана выдающаяся трактовка Гилельсом Моцарта и Бетховена, а также Чайковского. Мне кажется, чтобы по-настоящему играть Бетховена, надо быть музыкантом совершенно особой культуры, особой интуиции и особого интеллекта, потому что следует великолепно знать и свою эпоху (иначе ее нельзя выразить!), и эпоху этого гения (иначе его нельзя выразить!).

Когда я думаю о том, почему же Гилельсу удается успешно решать творческие задачи такой гигантской сложности, то невольно вспоминается одна старая истина: характер-

ная черта великих музыкантов — удивительная трудоспособность. Я всегда говорю: труд, терпение и терпимость всегда побеждают. Гилельс — один из немногих художников (да-да, немногих!), который является настоящим фанатиком труда, настоящим героем труда. Может быть, отсюда его некоторая внешняя суховатость, неизменная строгость. Он не бросается вам навстречу с громким эмоциональным возгласом. Он всегда собран, сосредоточен — всегда в работе, даже если не сидит в данный момент за фортепиано. Но тем теплее и общительней добрая улыбка, которая изредка озаряет его лицо, и это очаровательно!

Между прочим, я часто замечал то же самое у композиторов: если композитор ходит сумрачный, с виду неприветливый и даже злой — это значит, что в это время он находится в муках творчества. Мне вспоминается любопытный случай. Когда-то я знал одного музыканта (не буду называть его фамилию), который имел привычку беспричинно улыбаться. Едва он собирался произнести какую-нибудь фразу или появлялся на эстраде, как губы его растягивались в не очень симпатичной улыбке. Некоторые считали это признаком доброты, отзывчивости. Но, помню, Дмитрий Дмитриевич Шостакович однажды сказал мне: «Почему этот человек всегда улыбается — разве он никогда ни о чем не думает?»

Мне кажется, Гилельс очень ценит время, очень его бережет и относится к нему со скупостью, которую, наверное, следует выразить словами: сделать как можно больше! Я не имел случаев сталкиваться с педагогической деятельностью Гилельса, но весь его облик убеждает в том, что он так же бережлив и собран в работе с учениками. Не знаю, может быть, я не прав, но, по-моему, это самое безошибочное отношение к своему рабочему времени. Конечно, манера поведения человека может быть различной — более открытой или более сдержанной. Кроме того, у каждого советского художника есть и обязательно должны быть разнообразные общественные обязанности, разнообразные дружеские, творческие, деловые связи со множеством людей. Все это неизбежно и в конечном счете обогащает искусство. Вместе с тем очень важно в нашем повседневном быту не поддаться тому, что в артистической среде иногда называется богемой, на всю жизнь сохранить строгую «гилельсовскую» цену каждому часу и каждой минуте, которые можно и нужно отдать труду. И мне кажется, что молодым композиторам и исполнителям, стоящим у истоков своего пути, надо обязательно учиться этому большому искусству беречь время...

Судьба щедро одаривала меня встречами с талантливыми людьми, яркими художественными впечатлениями. Немало я слышал и выдающихся пианистов. Но, наверное, не случайно так запомнилась мне самая первая встреча с искусством Гилельса — та, о которой я уже рассказал. Сколько прошло лет, а вот и сегодня будто вижу перед собой взволнованно жужжащие коридоры Московской консерватории, по которым пробирался в Малый зал, чтобы послушать, что это за чудо-мальчик.

Оптимистические прогнозы и многозначительные пророчества сбываются в искусстве далеко не всегда. Скольким многообещающим молодым артистам прочили блистательную творческую карьеру! И как часто реальная жизнь поворачивалась совсем по-иному!

...Более сорока лет высоко держит Гилельс знамя советского пианистического искусства. Имя его вошло в историю нашей музыки. Я уверен, он еще много раз порадует армию поклонников своего таланта новыми выдающимися творческими свершениями.

Я. Флиер

Щедрость художника

Память сохранила не так уж много художественных впечатлений, яркость которых не тускнеет в течение всей сознательной жизни. Одно из них — выступление Эмиля Гилельса на Первом Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей весной 1933 года, сильнейший «стресс» моей молодости.

Прошло более сорока лет. Многие незаурядные исполнения давно уже стерлись в памяти. Впечатления же от игры Гилельса будто отчеканились в сознании: не по годам зрелый и углубленный Брамс (Вариации на тему Генделя), волевая, ритмически упругая g-moll’ная Фуга Баха, изящная, изысканная Токката Равеля и, наконец, неповторимая, феерическая Фантазия Листа на темы «Свадьбы Фигаро» Моцарта...

Я абсолютно убежден, что уже в шестнадцать лет Гилельс был пианистом мирового класса. Неоднократно возвращаюсь к такой мысли: насколько же глухи и недальновидны оказались некоторые критики и биографы Гилельса, воспринявшие его только как

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Я. Флиер

Щедрость художника

Содержание