Выпуск № 10 (455) | 1976 - страница 29

Д. Кабалевского, А. Хачатуряна, М. Вайнберга и других советских композиторов находили у него живой отклик. Каждый из них знал: если их премьеру готовит Гилельс, то в большинстве случаев это гарантия успеха.

С наибольшей страстью Эмиль Григорьевич относится к гениальным творениям С. Прокофьева. Вторая, Третья, Седьмая и Восьмая сонаты, Третий концерт, цикл «Мимолетности» вошли в «золотой фонд» гилельсовского репертуара. Все типично прокофьевское — глубина замыслов, обостренность чувств, сочетание трагизма и лирики, сарказма и светлой улыбки — находит в интерпретации артиста свое ярчайшее, идеальное воплощение. И сколь необъятна звуковая палитра Гилельса в творениях Прокофьева!

Невозможно забыть, как звучит у пианиста одна из самых гениальных и глубочайших прокофьевских «глыб» — Восьмая соната. Вот одно из типичных режиссерско-исполнительских созданий музыкального исполина Эмиля Гилельса! Чрезвычайно требовательный к исполнителям, Сергей Сергеевич восторженно отзывался об игре Гилельса. Помню характерную для Прокофьева фразу, сказанную им в Большом зале консерватории после того, как прозвучала Седьмая соната. «Отлично разыграл сонатку», — произнес он дважды, с довольным видом потирая руки... На этом я мог бы закончить свои заметки о творчестве Гилельса, но памятуя о том, что Эмилю Григорьевичу исполняется шестьдесят, хочу добавить:

— Дорогой Эмиль, я сердечно тебя поздравляю. И мне очень радостно, что, несмотря на солидную дату, ты находишься действительно в зените своего творческого цветения. Я уверен, что ты еще долгие годы будешь щедро дарить людям свое прекрасное искусство.

Твой старый друг

Г. Коган

Новый и неизменный

Называешь это имя, и память сразу возвращает на сорок с лишним лет назад, ко временам первого в советской стране конкурса музыкантов-исполнителей. Не потому только, что юный Гилельс взял на нем первую премию, — мало ли отличных пианистов брали с тех пор первые премии на разных конкурсах?, — а потому что появление Гилельса стало художественным событием, подобное которому повторилось в последующие годы, пожалуй, еще лишь однажды — когда на Первом конкурсе имени Чайковского выступил Ван Клиберн.

Да, появление Гилельса напоминало полулегендарные рассказы о «внезапной славе» некоторых великих артистов прошлого. Как и они, никому до того дня неизвестный юноша из Одессы на завтра после конкурса буквально «проснулся знаменитостью». Присутствовавшие на том конкурсе никогда не забудут ошеломляющего впечатления, какое произвел Гилельс неслыханно виртуозным исполнением листовской фантазии на темы «Свадьбы Фигаро» Моцарта; могучие волны его динамических подъемов «смывали слушателей с мест», — писала тогдашняя критика.

Вспоминая дебютный успех 16-летнего Гилельса, нельзя не воздать должное той роли, какую сыграло в этом успехе воздействие учительницы пианиста — профессора Б. М. Рейнгбальд. Как ни одарен Гилельс от природы, как бы много он ни был обязан себе, своему труду, последующему общению с Г. Г. Нейгаузом и другими выдающимися музыкантами, все же фундамент выстроенного им художественного здания был заложен школой Рейнгбальд, и крепость, основательность этого фундамента имела огромное, быть может, решающее значение в дальнейших успехах артиста.

Виртуозность, ритм, динамика — вот что больше всего обращало на себя внимание, больше всего поражало в игре молодого Гилельса. Казалось, это предопределяло весь его дальнейший путь. Скольким артистам было бы — и бывало — достаточно такого накопленного «капитала», чтобы все последующие годы жить с его «процентов», продолжать поражать виртуозностью — и только ею! Ведь от добра — гласит пословица — добра не ищут.

Но Гилельс жил и живет не по этой пословице, а по другой: лучшее — враг хорошего. И ради лучшего, ради более высоких достижений в искусстве он упорно работал, искал, брался за те произведения, за тех авторов, которые требовали от исполнителя иных качеств, чем чистая виртуозность. Конечно, сразу здесь ничего не далось: успехи чередо-

вались с неудачами. Но Гилельс не сдавался, не сходил с избранного пути. И мало-помалу, постепенно виртуоз превратился в художника, блистательный «листианец» — в замечательного интерпретатора Бетховена и Шумана.

Превратился? То есть перестал быть виртуозом? Отнюдь нет. То именно особенно примечательно в Гилельсе, что, став в некотором смысле иным, он в то же время остался самим собой. Его мощная индивидуальность сохранилась в основе своей, только развилась, расширилась, вобрала в себя многое, что раньше казалось ей несвойственным. Гилельс по-прежнему громадный виртуоз, его игра по-прежнему поражает масштабностью. Так же, как в ранние годы, электризует аудиторию, заливает ее живительной, ликующей радостью «каменная кладка» его широких построений; но твердый их материал стал под пальцами пианиста послушен и гибок, подобно мрамору в руках искусного ваятеля. В игре Гилельса появились мудрость мысли и тонкость чувств. Но при всей тонкости игра эта, как и раньше, всегда мужественна, ясна, пластична; все зыбкое, сумеречное — вне ее пределов.

Прекрасен был восход юного Гилельса; еще прекраснее его зрелость. Масштаб его дарования, его мастерства делает его одной из самых замечательных фигур в современном музыкальном мире. Пройденный им путь — благородный пример для юных артистов сегодняшнего и завтрашнего дня.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Г. Коган

Новый и неизменный

Содержание