Выпуск № 10 (443) | 1975 - страница 41

никому не давал читать асафьевские письма⁶. Знал ли Борис Владимирович о благоговейном отношении своего корреспондента? Трудно сказать. Ведь кроме двух ранних писем (одно из них публикуется ниже) Орлов нигде не подчеркивал своего преклонения перед учителем; переписка 30-х годов ведется в равноправном тоне, причем доверительно дружеский, интимный характер асафьевских посланий с годами становится все более явным.

Сохранилось около ста писем, записок и телеграмм Асафьева, адресованных Орлову. В некоторых случаях это — вопросы-ответы, которыми обменивались они во время заседаний или собрании; в других — письма-исповеди на многих страницах. Имеется и автобиография-хронограф Асафьева (1933)⁷. Письма 20-х годов — преимущественно деловые, связанные с работой обоих корреспондентов в Ленинградской консерватории. Однако это переписка не только профессора и аспиранта (а потом, и секретаря факультета), но и единомышленников во всем, что касалось темы, которая обоим была тогда наиболее близка, — восстановление подлинного Мусоргского.

О том, как в дальнейшем складывались взаимоотношения Асафьева и его ученика, во что они вылились, как оценивал Асафьев Орлова, лучше и полнее всего говорит письмо Бориса Владимировича, обращенное к собравшимся в библиотеке Ленинградской филармонии, чтобы почтить память Георгия Павловича в первую годовщину его смерти.

«Мне очень трудно писать воспоминания о Георгии Павловиче. Дружба моя с ним была соткана из столь естественных, простых взаимоотношений, что словами они не схватываются Да и потеря такого скромного, ласкового, чуткого и светлого существа для меня еще слишком близка и остра, чтобы можно было спокойно заняться объективными наблюдениями сгоревшей жизни Поэтому пусть несколько моих слов о Георгии Павловиче будут всего лишь памяткой — желанием запечатлеть его, волнующий меня образ.

Первым сохранившим свою четкость впечатлением для меня,— имею в виду первые годы знакомства с Георгием Павловичем, — было исполнение им на фортепиано собственной его музыки. Это не была оригинальная, бьющая на эффект или на жесткий склад мысли композиция — словом, это не была обособленная музыка. И показывал себя автор застенчиво и скромно, словно опасаясь «перепевов», с одной стороны, а с другой — словно страшась, как бы свое интимное, дорогое, выраженное в первых романтических интонациях, не стало бы для чужого и чуждого «слуха» чем-то «неинтересным», несвоевременным. «А что вдруг затопчут то, что для меня в данный момент является существенным во мне», — вот что звучало в исполнении Георгия Павловича. И это было не случайно и потому запомнилось; во всей своей дальнейшей жизни Георгий Павлович для многих скрыл ценнейшие черты своей душевности, своей «поэтики жизни». Он мог стать композитором и даже шумно и плакатно утверждающим себя критиком. Но исключительно скромный, преданный музыкальному искусству в его тончайших проявлениях человеческой психики, Георгий Павлович пожертвовал собой для самой трудной, наиболее «скрывающей личности и личное» работы — для пропаганды музыки и музыкальней культуры в ее источниковедческой, библиографической и библиотечной области. Он в первые же годы своего общественно-музыкального стажа остро понял, как важна и необходима для развития советской музыки и музыкальной культуры именно эта «незаметная» область музыкального просвещения, — и, раз поняв это, он с исключительным упорством, стойкостью и настойчивостью начал свою неблагодарную, сжигающую в нем творческую личность, работу. Надо было видеть, как пламенел он — скромный, милый человек, когда ему удавалось что-либо выиграть на пользу любимого дела, и какой гнев овладевал им, когда ничто — ни знание, ни энергия, ни здравый смысл не могли одолеть «короткого мышления», тупости, невежества и бюрократического зазнайства! Сколько в этих «прях» и боях вытерпел Георгий Павлович невзгод и обид, трудно исчислить. И он понял, что лучший путь на этом фронте — борьба за культурного слушателя, который, уяснив себе дело музыки во всей его сложности, сам поведет борьбу за музыкальное просвещение против всяческого верхоглядства и косности.

Георгий Павлович сгорел, не развернув себя, не раскрыв своих творческих и исследовательских запасов в полной мере, но он ушел от нас победителем в дорогих, любимых им отраслях, где протекала его жизнь, где он ежедневно трудился до самозабвения»⁸.

Не знаю, раскрывался ли Асафьев столь откровенно в письмах к другим своим корреспондентам. Как бы то ни было, невозможно, памятуя о душевной ранимости обоих, обнародовать сейчас многие строки Бориса Владимировича, обращенные к человеку близкому, к тому (он знал это), кто всей душой ему предан. С другой стороны, письма Асафьева и Орлова дают немало существенного для воссоздания облика замечательного ученого, композитора, педагога, и поэтому хочется познакомить с ними широкий круг музыкальной общественности.

Итак, письма печатаются с сокращениями: выпущены высказывания сугубо личного характера, а также упоминания о некоторых лицах, живущих ныне или недавно скончавшихся. Купюры обозначены тремя точками в угловых скобках.

Все письма публикуются по оригиналам из личного архива Г. Орлова.

_________

⁶ Уважая чувства Георгия Павловича, автор этих строк только через 30 лет после его смерти, в 1970 году, решился нарушить «табу».

⁷ Первая автобиография Асафьева под названием «Мой путь» опубликована в «Советской музыке» (1934, № 8). По-видимому, автобиография, адресованная Орлову в связи с запросом последнего как ученого секретаря ГАИСа, явилась первым вариантом (в ней много непроверенных сведений, запамятований; печатать ее нет смысла: почти каждое сообщение требует уточнения по опубликованным впоследствии автобиографическим и иным материалам).

⁸ Письмо от в июня 1941 года: подлинник, находившийся в библиотеке филармонии, утрачен; цит. по копии снятой тогда же.

1. Б. В. Асафьев, [Детское Село, начало октября 1926 года¹]

Г[еоргий] П[авлович,]

Я сегодня узнал, что Ал. Конст. Глазунов снял с программы Филармонии, которой он дирижировал, «Картинки с выставки» Мусоргского, сказав, «это же гадость»!².

2. Б. В. Асафьев, [Детское Село,] 20/Х1 1926

Дорогой Георгий Павлович!

Вчера не был в Консерватории¹, так как передо мной была труднейшая задача — провести «Бориса». Теперь дело сделано, я ликую. <...> В театре доклад Ламма вызвал энтузиазм².

Привет.
Ваш Б. Асафьев

3. Б. В. Асафьев, [Детское Село,] 25/XI 1926

<...> Теперь о Москве. Дать Вам исчерпывающие советы не могу. Всякий съезд¹ требует импровизации и экспромта. Положение дела Вы знаете, дело тоже знаете. Значит найдетесь. Мысль о постоянной библиогр [афической] муз [ыкальной] комиссии — хорошая. Но главное: позаботьтесь о закреплении за консерв[аторской] библиотекой большей независимости в самой консерватории. Для этого — добивайтесь крепкой связи с центром библиотечным, но... без права изымать или перемещать что-либо. Крепче свяжите бытие библиотеки с исслед [овательской] работой. <...> Желаю Вам удач. Спасибо за ласку. Нежный привет.

Б. Асафьев

4. Г. П. Орлов, [Ленинград, около 25 декабря 1926 года¹]

Глубокоуважаемый Борис Владимирович!

Разрешите мне, если не лично (в Консерватории это не удается, а ехать к Вам в Детское — значит оторвать Вас от Вашей работы), то хоть в письме, поговорить с Вами о некоторых волнующих меня вопросах.

Я осмеливаюсь беспокоить Вас лишь оттого, что от Вашего ответа будет зависеть моя дальнейшая работа, а т. к. музыка для меня является тем, чем я только и живу, — Вы поймете, насколько важна для меня хотя бы и «письменная» беседа с Вами. <...>

Семь лет тому назад, в декабре 1919 года, я познакомился с Л. В. Николаевым² и (будучи, с одной стороны, студентом Института инженеров пут[ей] сообщ[ения], а с другой — юношей страстно любящим музыку, играющим на ф-но и сочиняющим, не зная ничего, в духе Скрябина 60-х опусов) спросил его мнения»— стоит ли мне заниматься музыкой (иными словами, есть ли у меня к этому данные) или идти по вполне обеспеченному пути инженерного дела? Ответ был такой, что я бросил Инст. инж. пут. сообщ. (правда, лишь в 1921 г.) и поступил сперва в Институт истории искусств на Музыкальный разряд (осенью 1920 г.), а затем и в Консерваторию (осенью 1921 г.).

Я должен был сделать такое вступление для того, чтобы Вы, Борис Владимирович, знали историю моего музыкального обращения и чтобы Вы могли себе представить, насколько ошеломляющей для меня была встреча в Институте с Вами³, где каждое Ваше слово раскрывало мне глаза не только в понимании музыки, но и вообще в понимании искусства и жизни. <...>

За прошедшие семь лет я вырос, стал другим. И если семь лет назад я сомневался в том, по какому пути мне идти дальше, то через семь лет, сейчас, я не знаю, как мне идти, т. к. это во многом зависит от Вас⁴.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание