усилился приток художественных и артистических сил, в том числе музыкальных. Обязательное участие Придворного хора в операх, драматических спектаклях и публичных концертах, декларированное специальным указом, обеспечило основательное знакомство Давыдова не только с самой музыкой, но и с ее концертной и сценической жизнью. Будущий театральный композитор участвовал в многочисленных представлениях наиболее популярных опер конца 1780–1790-х годов: «Несчастье от кареты» и «Скупой» Пашкевича, «Ямщики на подставе» Фомина, «Волшебная флейта» и «Свадьба Фигаро» Моцарта, «Добрые солдаты» Раупаха, «Мельник» Соколовского. Во время богослужений и в публичных концертах Придворный хор исполнял сочинения Моцарта, Глюка, Перголези, Бортнянского, Сарти, Галуппи, Йомелли. Юный певчий усваивал законы композиции на примерах совершенных образцов музыкально-драматического и хорового искусства.

Первые дошедшие до нас композиторские опыты малолетнего певчего обнаружены в «Каталоге певческой ноте»⁷, датированном 1793 годом. Пять духовных концертов, из них четыре ранее неизвестных (два четырехголосных — «Гласом моим», «Твое славим успение» и два двухорных — «Аминь, господи, помилуй» и «Слава отцу и сыну»), сочиненные в возрасте 14–15-ти лет, уже отражают самобытность мышления начинающего творца. «Бывши малолетним певчим, — писала “Северная пчела”, — обнаружил он редкую способность к сочинению, а императрица Екатерина II повелела отправить его в Италию для усовершенствования. Но в то время прибыл в Петербург приглашенный сюда капельмейстером итальянской оперы известный композитор Дж. Сарти, которому и поручили Давыдова в звании пансионера»⁸. «У Сарти, — сообщается в материалах к Биографическому словарю А. Фаминцына, — Давыдов учился в продолжение шести лет»⁹.

Уточнить, в какие именно годы занимался Давыдов у Сарти, удалось благодаря сравнению их биографий, характеру отношений (пансионер жил в доме учителя) и обнаруженному «Письму о выплате… придворному певчему Степану Давыдову, упражняющемуся в музыкальных сочинениях под руководством капельмейстера Сартия… специального жалованья от Кабинета Е. И. В. по пяти соту рублей с первого дня генваря сего тысяча семьсот девяносто пятого года»¹⁰. Следовательно, указанные шесть лет приходятся на 1795–1801 годы. Вскоре после начала занятий у Сарти Давыдов по Высочайшему указу был выпущен из Придворного хора¹¹, прослужив там девять лет (1786–1795).

Выбор Сарти в наставники Давыдову представляется как нельзя более удачным: крупнейший педагог, «образовавший» известного Керубини, Сарти представлял славную школу падре Мартини-старшего, через которую прошли Глюк, Гретри, Моцарт, Йомелли, Березовский, Фомин. Оперный дирижер и режиссер, в прошлом регент хоровой капеллы, клавесинист, органист, ученый, почетный член Болонской и Российской академий, Сарти точно уловил требования времени и стал одним из основоположников «итальянско-русского стиля». Лучшие из его многочисленных композиций олицетворяют «высший расцвет культуры музыкального петербургского барокко»¹². «Композиторская техника Сарти, воспитанного на “строгом стиле” самим падре Мартини, знаменитым контрапунктистом своего времени, — читаем в историческом обзоре русской музыки Вс. Чешихина, — значительно превосходит технику российских современников и сотрудников Сарти по оперному творчеству»¹³.

Опытный педагог преподавал Давыдову композиторскую технику с необыкновенным тактом, бережностью и глубоким пониманием. «Знаменитый учитель разгадал ученика, — сообщает “Северная пчела”, — лелеял его дарование, как родное дитя. И уезжая из России, расстался с питомцем как с одним из лучших друзей своих. <…> Труды Сарти произвели прекрасный плод». «У Давыдова, — и в этом ему предшествовал только Фомин, — писал в книге “Русская опера до Глинки” А. Рабинович, — большая сердечность гармонически сочетается с безукоризненным владением техникой музыкальной речи. Он, по-видимому, хорошо усвоил уроки Сарти, своего учителя, но сумел наполнить заимствованные от Сарти формы совершенно новым содержанием»¹⁴. Действительно, в сочинениях Давыдова, кроме ранних духовных концертов, трудно указать прямые аналогии с творческой манерой учителя. Строгость, изящество, гармоничность классицизма оказались ему ближе, нежели помпезность сартиевского барокко, умершего вместе с породившим его «екатерининским веком». Отдав щедрую дань классицизму, Давыдов творит в своей музыке неповторимый поэтичный мир романтических чувств и образов. Позже активный творческий поиск приводит композитора к формированию национально самобытного стиля. Естественно, что при таком интенсивном росте, при такой потенции к самостоятельным открытиям методы Сарти явились для Давыдова скорее отправной точкой дальнейшего развития.

Музыкальное и интеллектуальное образование композитора, конечно, далеко не исчерпывалось школой Сарти. Последний ввел его в круг своих просвещенных друзей. Так, близкие отношения связывали Сарти с Николаем Александровичем Львовым, членом Российской академии, архитектором, поэтом, ученым¹⁵. Вокруг Львова и Г. Державина, бывших родственниками, объединялись все выдающиеся поэтические и художественные силы столицы и России. В домах их бывали драматурги А. Сумароков, Д. Фонвизин, М. Херасков, знаменитый актер И. Дмитревский, поэты В. Капнист, И. Дмитриев, И. Хемницер, К. Батюшков, художники А. Егоров, В. Боровиковский (живший в доме Львова), Д. Левицкий, С. Тончи, архитектор Д. Кваренги. Радушного и талантливого Львова дарили своей дружбой А. И. Оленин, просвещенный А. Ф. Бестужев (отец декабристов); украшением львовских собраний был прекрасно образованный писатель М. Н. Муравьев (отец братьев-декабристов). В бумагах Муравьева нашлась биография Львова и воспоминания о встречах последнего с композитором Фоминым, особенно в период их совместной работы над сочинением оперы «Ямщики на подставе».

В львовских собраниях постоянно участвовали известные музыканты Д. Бортнянсккй, А. Плещеев, Ф. Дубянский, В. Трутовский, И. Прач, Ф. Львов. К этому кружку, вероятно, примыкали И. Хандошкин и О. Козловский. Вместе с Сарти они служили у Потемкина на Украине; на известном потемкинском празднике 28 апреля 1791 года, который оформляли Г. Державин и О. Козловский, Сарти руководил хором певчих и роговой музыкой. Хандошкин позже служил камер-музыкантом в Придворном оркестре, капельмейстером которого с 1797 года был назначен Степан Давыдов.

Можно предположить, что на собраниях кружка бывал и Радищев. Прямых свидетельств тому нет, но Радищев и Львов принадлежали к одному кругу просвещенных людей Петербурга, имели много общих знакомых, пользовались покровительством одного лица, графа А. Р. Воронцова. Мысли о народной песне и о национальной самобытности русского языка, выраженные Радищевым и Львовым, не случайно совпадают. «Путешествие из Петербурга в Москву» и «Собрание народных русских песен» Львова появились одновременно — в 1790 году. Думается, мыслитель, открыто выступивший за раскрепощение народа, не мог не знать о львовских собраниях, где царило уважение к народу и его искусству, где думали, говорили и пели по-русски.

Давыдов поначалу входил в этот круг, вероятно, на правах воспитанника Сарти: известно, например, что на упоминавшемся потемкинском празднике он управлял пушками, стрелявшими при пении хора на словах: «Свят! Свят! Свят!»¹⁶. Однако к 18-летнему возрасту он уже выделялся среди придворных композиторов. «Великая государыня Екатерина II и император Павел Петрович любили слушать церковную музыку Давыдова и всегда милостиво поощряли сочинителя», — указывается в цитированной ранее «Северной пчеле». Упоминание Екатерины II служит для нас точным хронологическим ориентиром: значит, речь идет о музыке, сочиненной до 1796 года. В скором времени Давыдов становится и полноправным членом львовских собраний. Со многими их участниками — Г. Державиным, В. Озеровым, И. Дмитревским, И. Пниным и другими — его впоследствии свяжут творческие узы.

Общение с передовыми деятелями культуры ввело Давыдова в круг социальных и художественных проблем, которыми жило мыслящее русское общество в конце XVIII века: увлечение идеями французских просветителей (особенно популярен в России был Руссо, «воспламенявший души священным трепетом добродетели»), пугачевщина, тираноборчество Радищева и распространение вольнодумства. «Дух свободы, — свидетельствовал современник, — учинился воинственным при конце XVIII века»¹⁷. Время на рубеже веков характеризуется многообразием мировоззренческих позиций и устремлений в литературно-художественной среде: классицизм, сентиментализм, романтические веяния и ростки реализма сосуществовали одновременно, иногда уживаясь в почерке одного художника. Противоречивость была особенностью эпохи, но при всем том ясно ощущалось движение от «условной риторики к жизни» (Белинский), что нашло отражение в повышенном интересе к народной словесности, сблизившем поиски поэтов и музыкантов.

Как уже говорилось, особую роль в формировании художественного мышления Давыдова сыграли музыкальные собрания львовского кружка, душой которых был сам Львов, «любимое дитя всех художеств, всякого искусства», обладавший «необыкновенной остротой разума пылкого и скорообъемлющего»¹⁸. Именно здесь, среди львовских друзей и родственников — «страстных охотников до пения», получил молодой композитор важные уроки народно-поэтического образования. Такого всестороннего и глубокого развития не могли дать ему ни работа в Придворном хоре, ни обучение у наставника-иностранца. Прогрессивные взгляды Львова на проблему народности, национальной почвенности профессионального искусства отчетливо выражены в его предисловии к «Собранию народных русских песен», запечатлевшем не только воодушевление любителя, но и проницательность мысли ученого. «Можно себе вообразить, — писал Львов, — какой богатый источник представит собрание сие для талантливых музыкантов... и для самих сочинителей опер, какое славное употребление могут сделать они и из самой странности музыкальной, какая есть в некоторых песнях наших. Может быть, небесполезно будет сие собрание и для самой философии… Может быть, сие новым каким-либо лучом просветит музыкальный мир? Большим талантам довольно малой истины для произведений чудес, и упавшая на Невтона груша послужила к открытию великой истины»¹⁹.

«Мелодия, будучи душа музыки… — читаем далее, — есть дочь природы, армония от искусства по большей части заимствовала бытие свое». Это творческое credo, полвека спустя сформулированное Глинкой почти в тех же выражениях, отразило стройную систему эстетических взглядов русских просветителей, практически претворенных в смелых находках Е. Фомина и И. Хандошкина — под их непосредственным профессиональным влиянием находился Степан Давыдов. В сочинениях самого Давыдова народно-интонационное мышление вызревает постепенно, проявляясь поначалу внутри классического стиля. С начала Отечественной войны 1812 года накапливаемые черты переходят в новое качество и становятся основой его лексики. Этот перелом — логическое завершение эволюции мировоззрения композитора.

*

Первое служебное назначение Степана Давыдова было вызвано перестановками в связи с распоряжениями нового императора Павла I: Бортнянский занял пустовавшее место главы Придворного хора, а на его прежнюю должность — капельмейстера Придворной капеллы — был определен Давыдов²⁰. Протекцию своему воспитаннику, очевидно, составил Сарти, сумевший и при смене правителей удержаться на высоте положения.

Служба в Придворном оркестре определила творческий путь Давыдова-симфониста: отныне оркестр ста-