Драматичные «Песни ч пляски смерти» требуют более образно-рельефной, контрастной трактовки, нежели другие циклы Мусоргского. Однако здесь также не должно быть и тени театральной наигранности или вычурности. Исполнители и в данном цикле нашли «золотую середину». О своем исполнительском замысле С. Яковенко говорит: «В этом произведении приходится решать ряд вокально-тесситурных и художественнообразных задач, причем едва ли не самая трудная из них заключается в осмыслении и воплощении образа Смерти, реально действующей в цикле. Этот образ имеет множество оттенков и динамически гибко движется от частных проявлений в «Колыбельной», «Серенаде», «Трепаке» к гигантскому обобщению в «Полководце». Для меня Смерть лишена черт мистических, «потусторонних», хотелось избежать и «злодейской», пугающей, искусственно сомбрированной окраски тембра. Чем ближе мыслям и переживаниям каждого героя высказывания Смерти, тем успешнее парализует она волю своей жертвы, как бы «входя в доверие», прикидываясь

...СПОРЯ о ВКУСАХ

ласковой, добренькой, «свойской». Необычайная емкость, философская безграничность проблем, которые встают перед артистами, работающими над «Песнями и плясками смерти», обусловливают множественность исполнительских взглядов и решений. Все же думается: если Смерть предстанет не пугающей и вещающей, как это нередко бывает, а как бы обольщающей, убаюкивающей — это произведет более сильное впечатление на слушателей и вызовет у них более глубокое сопереживание героям цикла». Именно так воплощает артист центральный образ цикла. И делает это весьма убедительно. Трудно переоценить инициативу С. Яковенко и А. Бахчиева, подготовивших большую и сложную программу из произведений Мусоргского. Несмотря на оговорки, которые были высказаны по поводу интерпретации циклов «Раёк» и «Без солнца», несмотря па репертуарную «неожиданность» «Детской», исполнение всех произведений — большая удача артистов. С. Разоренов

ставлен одним (!) опусом. Даргомыжский, Рубинштейн и Глиэр оказались в том же положении. Кроме того, певица спела три романса Чайковского, два — Рахманинова и два — Василенко. Второе отделение было отдано целиком старинному русскому романсу. После благородной музыки Варламова, Булахова, Шереметьева (в сочетании с прекрасными стихами Пушкина, Лермонтова и Дениса Давыдова) мы услышали «Уголок» Штеймана — образец мещанской бытовой лирики, затем — «Темно-вишневая шаль» и «Нет, не любил он» Гуэрчиа, «Не уходи» Зубова (все три сочинения отличаются нехудожественным текстом и банальной музыкой) и, наконец, «Письмо матери» Липатова (!). Эту откровенную пошлость

с интонациями «вагонных» душещипательных песенок

не в силах возвысить даже стихи Есенина. Как попал подобный опус на филармоническую сцену? Не кощунство ли исполнять его в одном концерте с Глинкой и Чайковским? Не могу не отметить, что эти произведения, начиная со Штеймана, в печатной программе отсутствовали. Да это и не удивительно: не думаю, что такое нагромождение несовместимых по своему уровню и стилю сочинений могло вызвать одобрение у художественного совета филармонии, утверждающего программы. О весьма распространенных недостатках в построении концертных программ вокалистов много говорили и писали (достаточно вспомнить, например, интересную статью Е. Шендеровича в сборнике «Музыка и жизнь»). Как видим, актуальность данной проблемы сохранила свою силу. Но вернемся к концерту Мирошниковой. Известная артистка, она часто выступает в Москве. Уже не раз писали о ее красивом гочосе, хорошей дикции, большом внимании к слову, несомненной музыкальности, темпераменте. Но вот на сей раз исполнительнице явно изменило чувство меры. Чрезмерная склонность к гиперболизации эмоций часто приводила к тому, что певица

65

Существует древнее как мир выражение: «О вкусах не спорят». А между тем очень много спорят именно о вкусах. В данной статье речь пойдет о вкусах, сложившихся за последнее время в сфере камерной вокальной музыки, о том взаимодействии и взаимовлиянии, которые неизбежно возникают между исполнителями и слушателями. От того, кто побеждает в этих «спорах», чье влияние оказывается более сильным, и зависят господствующие вкусы. С тех пор, как однажды, более десяти лет назад, впервые появилась афиша, извещающая о концерте старинного русского романса, этот жанр настолько покорил массового слушателя, что вся остальная вокальная музыка едва ли не перестала для него существовать. Романсы Мусоргского? Шумана? Шостаковича? Нет, это слишком сложно, а потому

неинтересно. Как ни странно, но многие исполнители с готовностью разделили эту внезапно вспыхнувшую

у слушателей страсть к старинному романсу, и он неудержимым потоком хлынул в концертные залы всей страны. Если кому-нибудь придет в голову перевести это стихийное явление на язык цифр (что следовало бы сделать), то наверняка число концертов такого рода окажется весьма внушительным. В прошедшем сезоне мне довелось побывать на нескольких вокальных вечерах (выбранных не специально), о которых и пойдет речь. Программа концерта солистки Московской филармонии М. Мирошниковой называлась «Русский романс». Звучит привлекательно. Именно русский романс— не «Романсы русских композиторов» и не «Старинный русский романс». В первом отделении прозвучали одиннадцать произведений семи композиторов. Как говорится, «галопом по Европам». Глинка, романсы которого не перепеть и за два вечера, был пред

3 «Советская музыка», № 8

оказывалась в плену чересчур обнаженной, «наглядной» выразительности. Такая иллюстративность, коробящая даже при исполнении старинных романсов, просто неприемлема в строгих и возвышенных произведениях Глинки, Чайковского. Не могу не упомянуть партнера Мирошниковой — пианиста Б. Абрамовича. Он, как обычно, провел весь концерт, играя наизусть, и своим сдержанным высокопрофессиональным сопровождением уравновешивал упомянутые эмоциональные излишества пения Мирошниковой. Как же реагировала публика? Успех был велик, и он становился тем больше, чем дальше певица отходила от Глинки и Даргомыжского к Штейману, Гуэрчиа и Липатову. Последний вызвал особенно бурные аплодисменты и даже... слезы на глазах у некоторых дам. Да... оказывается, вечная тема «мать и сын» может скрыть от ушей неискушенного слушателя убожество ее музыкального воплощения. Именно поэтому взыскательный вкус музыканта-исполнителя не должен был бы допустить появления на эстраде подобных сочинений. Солистка Театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко Вивея Громова тоже озаглавила свою программу «Русский романс», хотя она включала в себя только то, что принято называть старинным романсом (Алябьев, Варламов, Булахов, Обухов, Дюбюк и т. д., и т. п.). Исполнение Громовой радует простотой, завидной естественностью, вкусом. Она не идет по линии внешней выразительности, не гипертрофирует чувства. Она тонко ощущает пластику этих неприхотливых произведений. Некоторые из них, например «Нет, не люблю я вас» Булахова, «Я помню вальса звук прелестный» Листова, «Не лукавьте» Дюбюка, были исполнены с редкой грацией и обаянием. И даже те из них, которые, на мой взгляд, имеют налет банальности (и в музыке, и в тексте)-, певице удалось спеть на редкость благородно, не дублируя ходульные эмоции весьма схематических героев этих миниатюр. К сожалению, диссонансом прозвучала эстрадная, легковесная манера игры пианиста Б. Мандруса. Если в ансамбле М. Мирошниковой и Б. Абрамовича противоположность музыкальных устремлений партнеров шла, как это ни парадоксально, на пользу общему впечатлению, то в данном случае такая противоположность наносила исполнению явный ущерб. В целом данный концерт оставил гораздо более отрадное впечатление, чем предыдущий. Культура исполнения спасала не всегда высокое качество звучавших произведений.

И тем не менее настойчивый вопрос: чем же вызвано такое обоюдное увлечение этим жанром, оправданы ли его масштабы? — не переставал занимать меня. Может ли современный человек (будь он исполнитель или слушатель) почерпнуть здесь для себя что-то принципиально новое? Мы почти не встретим ни высокохудожественных образцов поэтического текста, ни откровений в области музыки. И сюжетная канва предельно примитивна — разделенная или неразделенная любовь и соответствующие переживания, связанные с названными

т

ситуациями. Публику, несомненно, привлекают доступность, знакомость сочинений. Даже впервые услышанные, они кажутся давно известными, близкими и понятными. Восприятие их не требует ни малейших усилий. Посещение такого концерта становится для людей просто приятным способом провождения времени. Печально то, что подобный взгляд распространяется некоторой частью публики на все концерты вообще. Недаром частенько, приходя за кулисы после концерта, благодарный слушатель говорит исполнителям: «Спасибо Вам! Мы так хорошо отдохнули!» Остается еще один вопрос, который следовало бы задать артистам, отдающим значительную дань старинному романсу: действительно ли они видят в этом жанре столь неисчерпаемые возможности для выражения и обогащения своего творческого «я», что решаются принести в жертву несметные сокровища классической камерной музыки? Ведь не секрет, что процентное содержание старинных романсов в концертных программах некоторых исполнителей становится все большим и большим. Если на московских афишах мы нередко видим интересные вокальные программы, то в других городах страны часто с удивлением обнаруживаем знакомое имя, венчающее афишу, которая извещает о вечере... старинного русского романса. На этот вопрос хотелось бы услышать ответ от самих исполнителей. И наконец, еще один вечер русского романса в исполнении Г. Пищаева. В первом отделении звучали сочинения Римского-Корсакова, Танеева и Рахманинова. Второе артист начал с Глинки, Даргомыжского, Гречанинова, а затем обратился к доглинк'инской музыке — Титов, Варламов, Шереметьев. Пищаев — известный исполнитель камерной музыки. Привлекают его сдержанная и вместе с тем эмоциональная манера пения, верное чувство формы, прекрасный вкус. Несомненно, это умный, тонкий музыкант, которому есть что сказать. Скупыми средствами ему удается создать в каждом романсе яркий музыкальный и актерский образ.

Коль скоро данные заметки посвящены старинному романсу, его распространению и влиянию, то позволю себе не останавливаться на исполнении Пищаевым русской классики, тем более, что оно заслуживает самого горячего одобрения. Публика тепло и искренне принимала каждое произведение. Но вот на «бис» певец спел романс «Гори, гори, моя звезда». На сей раз реакция зала превзошла все ожидания. На Пищаева обрушился настоящий шквал аплодисментов. Причина того исключительного успеха, который выпал на долю этого произведения, нам уже известна: доступность, легкость усвоения, знакомость. Складывается впечатление, что публика весь вечер ждет, когда же прозвучат любимые известные мелодии, а все остальное только терпит. Такую картину можно наблюдать часто. Недавно мне случайно довелось побывать на концерте П. Лисициана в Новосибирской филармонии. Зал внимательно слушал и встречал благодарными аплодисментами вдохновенно спетые артистом романсы Шумана. Шуберта. Равеля... Но ни с чем не сравнимы были тот ажиотаж и те ова