Выпуск № 5 (438) | 1975 - страница 14

Еще одна запись. На этот раз от 5 февраля 1944 года:

«Стин Стиныч сидит за столом и пишет, низко склонив голову, а из соседней комнаты доносится трескуче-хриплая музыка истерзанной грампластинки: "Утомленное солнце нежно с мо... нежно с мо... нежно с мо... нежно с морем прощалось..."

Костя встает:

— Эту гиблую музыку мои уши не выдерживают. Эх, Костаныч, сейчас бы послушать Шопена, Бетховена, Мусоргского...

И так мечтательно он это произносит, что и у меня, профана в музыке (хотя я и очень люблю ее), появляется желание перенестись сейчас же в зал оперного театра, на концерт симфонического оркестра...»

Кто же этот Костя, Стин Стиныч, который так часто встречается в моих записях?

«Стин Стиныч» — дружеское сокращение, или калька, как сказали бы языковеды. А подразумевается здесь Константин Константинович Саква — инструктор политотдела дивизии по работе среди войск и населения противника. Что означает эта должность? Сегодня — переводчик, завтра — агитатор, еще через день — разведчик или инспектор, проверяющий политическое обеспечение боевой операции в каком-либо подразделении, после конца войны — третейская инстанция, улаживающая отношения с населением чужой земли...

Редакция дивизионной газеты и работники политотдела имели общее руководство и, естественно, тесно общались, но располагалась редакция почти всегда отдельно от политотдела. Константин Константинович входил непосредственно в штат политотдела, по роду службы часто общался с разведчиками, но, мне кажется, всего охотнее он бывал с нами — газетчиками. Наша с ним дружба, завязавшаяся в годы войны, продолжается по сей день.

Первое же знакомство произошло у нас при следующих обстоятельствах. В начале июня 1943 года я пришел, уже как парторг батальона, в стрелковую роту, где незадолго до этого был заместителем командира по политчасти, короче говоря, политруком. На стыке нашей и соседней рот река делала такой изгиб, что по неглубокой лощинке среди прибрежного леса можно было довольно близко подобраться к позициям противника. Там был устроен специальный окоп с аппаратурой — аккумуляторная батарея, усилители и мощный громкоговоритель.

Обычно с наступлением темноты начиналась перестрелка с немцами, но на этот раз меня поразила тишина.

— Сейчас с немцами будет говорить агитатор, — объясняет мне командир роты, — здорово он к ним подлез.

Зазвучала музыка. Немцы молчат, слушают. После небольшого перерыва раздалась немецкая речь. Слушали ее довольно долго, потом стали палить из минометов и пулеметов. Разговор прекратился — стрельба тоже. Но тишина продолжалась недолго. Опять из репродуктора понеслись слова, обращенные к солдатам противника. В ответ снова несколько залпов минометов и пулеметные очереди. Только перестали ухать мины, как немного левее раздался голос агитатора...

Вскоре после этих бурных переговоров в наших окопах появился чернявый, с крупными чертами лица, молодой офицер в пилотке.

— Ну что, поговорили с немчурой?

— По душам, — ответил офицер, дружелюбно улыбаясь, — В прошлый раз до конца слушали, ни одного выстрела. Видно, какой-то новый начальник появился, ретивый, нажал на них. Заметили, недружно палят?

Вот так в окопе мы и познакомились с Константином Константиновичем Саквой.

Конечно, в дружбе большое значение имеет общность миропонимания, взглядов, интересов, но еще важнее духовное родство. С Саквой мы стали такими друзьями, что водой не разольешь.

Как я узнал тогда, Константин Константинович перед войной учился в Московской консерватории и в июне перешел на последний ее курс. Он был редактором консерваторской многотиражки, беззаветно любил музыку, свободно читал с листа и прекрасно играл классические и современные музыкальные произведения.

Вспоминаю такой эпизод. Было это перед самым Первомаем 1944 года. Дивизия с Украины была переброшена к границам Белоруссии. Редакция дивизионной газеты располагалась в Новозыбкове, в клубе, а политотдел стоял в нескольких километрах от города. Командование дивизии разрешило Сакве отпуск на несколько дней в Москву. Он приехал в Новозыбков и те несколько часов, которые оставались до поезда, провел, конечно, в редакции.

В зале клуба стоял рояль. Местная учительница, умевшая играть, достала ноты из шкафа и исполнила несколько популярных в то время мелодий: «Давай закурим», «Прощай, любимый город», «В землянке», «Огонек». Незаметно небольшой зал стал заполняться людьми, они начали подпевать. Получился настоящий самодеятельный концерт, не предусмотренный никакими планами, ни-

кем не организованный. Когда учительница встала из-за рояля, все аплодировали, как на настоящем концерте.

Теперь за рояль уселся Константин Константинович. Не знаю, был ли его выбор специальным или просто в песеннике эти ноты оказались открытыми, но мы услышали мелодию «Ямщика». Костя запел. Голос у него был достаточно мощный и чистый, слушатели сразу же присоединились к певцу. Конечно, не впервые я слышал эту песню в исполнении самодеятельных и профессиональных артистов. Но скажу откровенно, именно в этом, не отработанном никакими репетициями, не всегда ровном и складном пении, управляемом не палочкой дирижера, а собственными сердцами, я впервые почувствовал всю глубину грусти, потрясающую обнаженность человеческой драмы. Грубоватые голоса слились в единый поток и изливали свои затаенные желания и мечты о настоящей человечности, любви и счастье...

Стин Стиныч играл и пел увлеченно, ничуть, мне казалось, не пытаясь дирижировать этим стихийным хором, если не считать легких движений головой. Но его голос и звуки рояля сами вели за собой весь хор.

Потом он заиграл что-то еще. Печальные, скорбные звуки заполнили зал. Они навевали мрачное настроение, на душе становилось тревожно, но в то же время в груди просыпались гнев и протест.

Отзвучал последний аккорд, установилась тишина. Учительница, грустно улыбаясь, смотрела на Константина Константиновича:

— Душеочищающая музыка. Прекрасно сыграли.

Потом я узнал, что Константин Константинович исполнял до-минорный полонез Шопена, полный горьких размышлений о трагической судьбе родины композитора.

Музыка была главным в жизни моего друга, но он хорошо знал и любил литературу, театр. Я же перед войной уже печатал рассказы, литературно-критические статьи, успел даже издать учебник по адыгейской литературе для старших классов средней школы (кстати сказать, с соответствующими дополнениями он переиздается и поныне). В первые же дни войны я был назначен ответственным секретарем областной газеты «Социалистическая Адыгея» (на адыгейском языке). Очень любил музыку, народные песни. Мечтал о создании музыкальной комедии по типу «Свадьбы в Малиновке». Поэтому нас с Константином Константиновичем сближало многое и в нашем прошлом, и в мечтах о будущем. По характерам, профессии, жизненному опыту мы оба были сугубо мирными людьми. И не было ничего удивительного в том, что мы много вспоминали о своей довоенной жизни и работе, что часто мечтали о мире. Мы, конечно, прекрасно понимали, что мир этот еще надо завоевать, и не каждому суждено дожить до победы. Но мечтать мы умели.

Есть прекрасная адыгейская народная песня «Ошнеу зао», что означает «Битва при Ошнеу». Песня рассказывает о том, как группа воинов попала в засаду и погибает в неравном бою. Собственно, это даже не песня, а плач. И интересно, что мелодия ее звучит не просто сурово и мужественно, она — жизнеутверждающая. Слова говорят о безысходности и гибели, а мелодия оптимистична и героична.

Как-то я напевал ее про себя, и Константин Константинович заинтересовался:

— Что ты там про себя мычишь? Давай-ка погромче!

Я спел громче, конечно в пределах своих музыкальных и голосовых возможностей. Правда, эту мелодию, кажется, я просто хорошо выучил.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание