снова возвращаясь к функции фона... И уже вся переливчато-изменчивая музыкальная картина пронеслась и растаяла в отзвуках-ауканиях.

Песням из эпоса «Калевипоэг» близки по характеру — при индивидуальности каждого из опусов — «Мужские песни», хоровой цикл «Наследие ливов» и два цикла из сборника «Эстонские календарные песни», принесшего Тормису широкую известность. Они основаны на национальных обрядовых напевах, интонационный состав которых весьма ограничен. Композитор обращается с этими жемчужинами народного творчества крайне бережно. Сохраняя в неприкосновенности основную мелодию, он выявляет ее своеобразие и скрытые в ней колористические возможности едва заметными штрихами: то протянет в какой-либо хоровой партии педаль или исподволь наслоит друг на друга несколько органных пунктов, то выделит из наиболее характерных оборотов остинатный фон, не упуская случая подчеркнуть даже аллитерации поэтического текста. (Они использованы, например, в хоровом ostinato на словах «Вистель-Вастель-ль-ль»¹ из «Масленичных песен», блестяще исполненных Государственным академическим мужским хором Эстонии.)

А бывает, что, подметив ладовое своеобразие незатейливого трех- или пятизвучного напева, композитор внезапно разворачивает роскошно звучащие цепи ундецимаккордов, наслоения тритонов или еще более изощренные кластеры, которых начало песни, на первый взгляд, вовсе не предполагало. Так построена впервые прозвучавшая обработка эстонской народной мелодии «Не кончится песня». Иногда логика самого народного образа побуждает композитора применить, казалось бы, рискованные, но воспринимаемые абсолютно естественно приемы. Например, в проникнутых сочным терпко-грубоватым юмором «Мужских песнях» одетые во фраки хористы вдруг начинают раскачиваться из стороны в сторону и задорно притоптывать, на глазах преображаясь в лихих деревенских парней, которые любят посмеяться и похвастать своей силой.

Там, где того требует правда выражения, Тормис умеет быть предельно простым, воздействуя на слушателя ясными и лапидарными средствами. В первую очередь здесь хочется отметить прозвучавшее в концерте «Воспоминание времен чумы» на слова Яна Каплинского. Вы не найдете в этом сочинении ничего кроме интонации вздоха (вначале — просто акцента, отмечающего вступление педалей в хоровых партиях, затем — полутонового «стона», переходящего в ту же педаль) и короткой, нисходящей от вершины-источника жалобной попевки. Из этих двух элементов строится достаточно протяженная и впечатляющая хоровая баллада; тут нельзя не отметить мастерства солиста Э. Томпа, нашедшего верный колорит и манеру исполнения.

Органически выросли из эстонского обрядового фольклора, переосмысленного в связи с определенным образным строем и идейным замыслом, несколько экспрессионистские по характеру «Баллада про Маарьямаа», рассказывающая о борьбе эстонцев против рыцарей-крестоносцев, и кантата «Заклятие железа», напоминающая об обязанности человека использовать все созданное его руками лишь на благо мира и счастья людей. Не случайно оба этих произведения, как и кантата «Слова Ленина», удостоены Государственной премии СССР за 1974 год.

Опора на народные истоки и современность самого мышления, образная оправданность каждого выразительного приема, его неизменная обоснованность всей логикой музыкального развития и строжайший рационализм замысла, не допускающий ни одного «случайного» элемента, — все это придает произведениям Тормиса ту почти классическую простоту и понятность, которые достигаются скрытым от посторонних глаз упорным трудом. Сохранить эту мудрую простоту в условиях стремительного движения музыкальной «моды», отстоять собственную интонацию в разноголосице современной культуры под силу, несомненно, лишь самобытному и целеустремленному в своих поисках художнику. Таким предстает перед нами ныне Вельо Тормис.

Н. Голоднова

_________

¹ Вистель-Вастель — эстонский «брат» русской масленицы.

Обсуждаем Третий фортепианный концерт Р. Щедрина

М. Тараканов

Закономерная неожиданность — таким парадоксальным сочетанием слов я определил бы свое впечатление от этой музыки. Неожиданность — поскольку концерт выявил новое качество стиля московского мастера, наглядно проступившее на фоне «собратьев по жанру», которые прозвучали вместе с ним в один вечер¹. Закономерная — поскольку приметы такого поворота отчетливо проступили в ряде других партитур, непосредственно примыкающих к концерту.

Мы привыкли к такому качеству музыки Щедрина, как виртуозность владения оркестровыми средствами, проявляющаяся и в сольных эпизодах, и в туттийном звучании. Жанр фортепианного концерта особенно близок внутреннему духу творчества композитора, поскольку предполагает состязание универсального инструмента с оркестром. Состязание — игра, полная выдумки, насыщенная неожиданными поворотами, «обманными движениями», — таким предстает извечное единоборство двух близких и в то же время противоположных друг другу стихий во Втором концерте. В новом сочинении проявились тот же блеск эксперимента, та же ясность намерений, целесообразность и продуманность композиции. Но борьба двух участников состязания достигает несравненно более высокого накала, вплоть до острого драматизма.

И дело здесь не просто в повышенной экспрессии высказывания — качестве, столь ярко ощутимом в балете «Анна Каренина». Драматизм присущ самой концепции Третьего концерта, с неумолимой последовательностью рождающейся в движении контрастных звукообразов.

Такое движение менее всего напоминает уверенную поступь, устремленную к заранее намеченной, ясно предугадываемой конечной цели. Смысл его заключен в исканиях, в страстном стремлении обрести точку опоры, найти нечто прочное, устойчивое, обладающее непреходящей ценностью. В процессе, запечатлевшем долгие поиски простого, четкого выражения главной мысли, и проявилась внутренняя логика музыки Третьего концерта.

Его своеобразная форма — цепь вариаций, замыкаемых темой, — не плод чистой выдумки (почему не попробовать и такую возможность?). Она естественно сложилась в ходе осуществления замысла. Из разорванных отрывков, из коротких, едва досказанных фраз, мотивов, перебивающих друг друга, «собирается» строго оформленная, сдержанно-сосредоточенная тема, она пластична прежде всего своей уравновешенностью, за которой угадывается не бесстрастие, а сила чувства, обузданная разумом.

Впечатляет само появление темы — она плавно выступает на авансцену после внезапно оборвавшегося хаоса звучаний. И прежнее неистовство страстей сразу отступает в тень перед символом вечности. В нем ощутимы связи с прежним опытом музыки, что придает сочинению ту фундаментальность, которая отличает глубоко укоренившееся в почве.

Не столь важно, какие именно истоки обобщает тема. В ней можно услышать отзвуки баховских хоралов, ощутить сосредоточенность тезисов классических вариационных циклов, уловить скованную мерным ритмом экспрессию русских плачей-причитаний. Одним словом, тема вобрала в себя спектр многообразных ассоциаций. И это именно ясная музыкальная мысль, обладающая внутренней законченностью.

Для Щедрина лепка «выстроенной» композиции — одна из ведущих целей сочинительства. Нужно признать, что композитор в данном случае весьма усложнил свою задачу, построив вариационный цикл «наоборот», не дав слушателю твердого ориентира в развернутой, четко сформулированной исходной мысли.

_________

¹ Третий концерт для фортепиано с оркестром был впервые исполнен в авторском вечере Р. Щедрина, где прозвучали также два предыдущих его сочинения этого жанра.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Обсуждаем Третий фортепианный концерт Р. Щедрина

М. Тараканов

Содержание