Выпуск № 12 (433) | 1974 - страница 40

...В бездумный напев туриста, забредшего на берег Легонтова озера, врывается тяжелая, нарушающая ритм песенки, поступь старого солдата Васкова, выходящего из зрительного зала на сцену (у Молчанова опера начинается не совсем так). Грузный, постаревший Васков и сегодня все еще живет тем грозным временем, что для нынешней молодежи уже далекая история. И та воля, та недюжинная сила, та внутренняя сосредоточенность, что помогли ему победить врага, заставляют туристов, заставляют всех сидящих в зале вместе с Васковым вновь пережить то, что случилось много лет назад в этих живописных северных лесах.

Вот этой васковской убежденностью проникнут весь новосибирский спектакль. Подчас действие даже чуть неповоротливо, чуть замедленно. И основная удача постановки — сам Басков. С. Штейн и замечательный актер А. Левицкий, исполняющий главную роль, создали образ, определивший основную «тональность» этого масштабного, монументального, мужественно-сурового повествования, в котором где-то глубоко затаены и щемящая боль, и трепетная лирика, и нежность, и сострадание.

...Война по существу еще не коснулась глухого села, где расквартировано отделение девушек-зенитчиц. Пока лишь далекие орудийные раскаты да фронтовые сводки вторгаются в мирную как будто жизнь героев. И потому — разговоры о любви, счастливые воспоминания, иронически-снисходительные улыбочки по адресу угрюмого и педантичного старшины, шуточки, танцы, смех... И вдруг — немцы, совсем рядом! Лишь Васков понимает реальность угрозы, Васков и — если так позволено будет сказать — оркестр, в котором звучит тема героизма и мужества, словно готовящая четырех девчат к подвигу и бессмертию. Но девушки до поры до времени словно не слышат этой темы, они по-прежнему насмешливы, даже беспечны; они явно заинтересованы предстоящим походом, который видится им чуть ли не прогулкой...

Так постановщики сталкивают зримое и слышимое. И в этом столкновении — уже глубочайший трагизм предстоящей гибели четырех неискушенных молодых людей, для которых война стала началом и концом их жизни.

Подобных сцен, житейски достоверных и художественно обобщенных, в спектакле немало.

...По-разному слушают девушки песню Жени Комельковой «Жди меня». Но более всего внимание привлекает Лиза Бричкина, пока еще не знакомая зрителю-слушателю. Она слушает Женю, вся словно растворившись в музыке, вся — сопереживание безвестному герою романса. Так может слушать только очень чистый и непосредственный человек, одаренный богатой художественной натурой. Именно такой и оказывается Лиза Бричкина (С. Штейн, и это отметим особо, — вообще великолепный «портретист»).

Еще один важнейший компонент спектакля — худо-

Полина — Н. Челышева, Женя Комелькова — Л. Макаровская

жественно-декорационное решение. Оно лаконично, скупо и выразительно. Основной его компонент — четыре щита (по числу героинь), отмеченных каким-либо изобразительным символом, олицетворяющим каждую из девушек (например, раскрытая книга на щите Сони). Эти щиты — важная деталь решения сцен-воспоминаний. В моменты гибели зенитчиц щиты превращаются в своеобразные памятники-обелиски — они взмывают вверх и на них проецируются фотографии героинь. А потом, в эпилоге, эти щиты убираются вовсе, а лица погибших девушек (вновь проекция) высвечиваются на фоне буйной зелени заднего плана, в которую «вторгаются» произвольно избранные документальные фотографии, тема которых — жизнь.

Но прежде чем был создан этот интересный спектакль, постановщики его долго размышляли над партитурой Молчанова. Многое в ней было изменено, переработано. Сразу скажем, что эти вторжения способствовали приближению спектакля к литературному первоисточнику, сообщили ему «интонацию» васильевской повести.

К примеру, постановщики более активно использовали ее текст. Именно этот текст, читаемый через динамик, заменил диалог Риты и лейтенанта Осянина в эпизоде воспоминаний о том недолгом счастье, что было отпущено героям. Аналогично решены в новосибирском спектакле и эпизоды воспоминаний Жени Комельковой и Лизы Бричкиной — вместо выписанных в партитуре реплик персонажей звучат фрагменты из повести, обретающие здесь как бы функцию внутреннего голоса.

Значительным сокращениям подверглась сцена Васкова с Марьей, где герой рассказывает о себе, и эпизод воспоминаний Сони Гурвич о встречах с Мишей...

Обратим внимание: постановщикам оказались «неудобны» в основном те эпизоды, которые композитор отводит характеристикам своих героев, в которых рассказывает об их прошлом. Еще раз напомним, что при всем обилии действия, повесть Васильева — это прежде всего психологическая драма, где, казалось бы, подобные эпизоды особенно важны. Почему же постановщики новосибирского спектакля «вторглись» именно в них?

Выше мы уже говорили о том, что, стремясь к созданию активно развивающегося, логически крепко сцементированного действия, Молчанов скорее экспонирует материал, нежели вскрывает его подтекст. В результате образы героев представлены уже как изначально сложившиеся, как носители какого-то одного, определенного качества, но не комплекса качеств. Более того, в иных случаях композитор, на наш взгляд, не избегает и явно ложной психологической ситуации. Наиболее характерный пример — сцена Васкова с Марьей из первого действия. Процитируем авторскую ремарку в партитуре: «Из затемнения — изба Васкова. В избе — Васков и Марья. Васков снял гимнастерку, сидит у стола. Марья хлопочет около плиты. Позже она тоже подсядет к столу...». В такой обстановке Молчанов предлагает своему герою рассказывать о себе, рассказывать о самом дорогом, глубоко спрятанном. Какую же внутреннюю трансформацию пережил васильевский Васков, чтобы вот так разоткровенничаться с приглянувшейся ему хозяйкой хаты! Тот Васков, у которого «...лучше нету для дум времени, как дрова колоть», у которого «...дум набралось кубометра на два, не меньше, и с каждой думой совершенно особо разобраться надо. Совершенно особо. ...Невеселыми думы были, и от этого рубал Васков дрова с особой яростью».

Вот этот Васков, не умевший думать о себе иначе, как в моменты тяжелого физического труда, вдруг получил в опере пространный автобиографический монолог!

Этот эпизод — наибольший (и неожиданный!) просчет композитора и в сфере драматургии, и, главное, в сфере психологического раскрытия образа. Как показалось, именно здесь Молчанов, чурающийся традиционных оперных форм, «попал в плен» этих форм, не решившись лишить главного героя привычного лирико-драматического монолога. А ведь наверно и здесь можно было бы поискать, попробовать новые средства выражения сути столь индивидуального характера.

Не решились купировать этот монолог и постановщики новосибирского спектакля, хотя и значительно сократили его. Но в чем-то и усугубили просчет композитора, усадив Васкова на постель Марьи! Такое решение монолога разрушило «стилистический ключ» других сцен-воспоминаний героев, где, как уже говорилось, повествование ведет словно внутренний голос персонажей.

Видимо, недостаточная глубина и проработанность образов в опере — не случайное явление. Молчанов подчас намеренно ограничивает себя, сковывает пределами конкретного театрального приема, формой организации действия, намеренно усекает моменты эмоционально-психологические (монолог Васкова — как раз то исключение, которое подтверждает это правило). Между тем, в партитуре «Зорь...» есть эпизоды, свидетельствующие о непочатых запасах тонкой и подлинно эмоциональной выразительности. Один из них — вокализ Лизы из второго акта.

Как и каждая героиня, Лиза Бричкина имеет свой эпизод воспоминаний. Вокализ вырастает из полушутливой припевки Васкова («Что ж ты, Лиза, Лизавета!»), испытывающего к этой простой и сообразительной девушке особую симпатию. Вот это затаенное тепло словно отогревает ее, стимулирует наплыв воспоминаний. Вокализ мелодически неприхотлив, прост и его гармонический и оркестровый «наряд». Но в напеве этом — огромное, пожалуй, не осознанное самой девушкой чувство. Она не смогла бы его сформулировать, оформить, но именно пение без слов выражает это чувство ясно и полно. Лиза мечтает о любви, ищет и ждет ее; то любовь привиделась ей в образе художника, забредшего к ним на хутор, то вот запал в душу неказистый Васков...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Полина — Н. Челышева, Женя Комелькова — Л. Макаровская

Содержание