Выпуск № 8 (417) | 1973 - страница 41

вестные музыканты». Общеизвестно также поразительное умение Блуменфельда читать с листа, восхищавшее и Рахманинова, и Антона Рубинштейна.

Однажды Феликс Михайлович, обычно не любивший много рассказывать о себе, вспомнил при мне такой случай. В одном из концертов, который организовывал Римский-Корсаков, некая пианистка должна была сыграть ряд пьес Чайковского. Утром в день концерта стало известно, что пианистка заболела. Тогда Николай Андреевич обратился к «чудо-Феликсу» (так Римский-Корсаков называл Блуменфельда) и попросил его помощи. Феликс Михайлович, не знавший этих пьес, однако не смог отказать своему другу и учителю и поехал в город за нотами. Вечером он играл пьесы Чайковского наизусть и с большим успехом, еще раз доказав, что обладает удивительной способностью очень быстро ориентироваться в новом и незнакомом ему сочинении.

Кроме замечательной памяти у Феликса Михайловича был еще и феноменальный слух. Говорят, что однажды, когда он пришел на оркестровую репетицию в Мариинский театр, то увидел длинную толстую проволоку, протянутую из конца в конец в репетиционном помещении. В ответ на его вопрос, что это значит, кто-то из скрипачей, проведя смычком по свободно провисавшей проволоке, спросил у Феликса Михайловича, какая звучит нота.

Наконец, Блуменфельд — педагог, проработавший сорок шесть лет в Петербургской, Киевской и Московской консерваториях и воспитавший огромное число учеников (среди которых Горовиц, Барер, Дубянский, Адлере и другие), разных по дарованию и по характеру, но объединенных искренней любовью к своему искусству. Этим мы, ученики Феликса Михайловича, обязаны ему.

Никогда не забуду одного случая, который произвел на меня неизгладимое впечатление и заставил о многом призадуматься. В 1927 году я окончил консерваторию и был оставлен в аспирантуре. И вот настал день, когда мне впервые предоставили почетное право сидеть на закрытом студенческом вечере в Малом зале, в «профессорском» ряду. Случилось так, что рядом со мной оказались Игумнов и Блуменфельд. Какая-то студентка играла Сонату d-moll op. 31 Бетховена. Играла весьма бледно и скучно. Я оглянулся на моих соседей по ряду и с удивлением увидел, что оба они слушают е напряженным вниманием. И вдруг Константин Николаевич, знавший в этой сонате, конечно же, каждую ноту, вдохновенно воскликнул: «Какая же это божественная музыка!», а Феликс Михайлович с огромным энтузиазмом к нему присоединился. Я подумал тогда: нужно быть настоящим музыкантом, истинным поэтом и большим артистом, чтобы сохранить такую свежесть музыкального восприятия при столь неблагоприятных обстоятельствах.

Для поколения людей, родившихся уже в XX веке, Феликс Михайлович был воплощением живой преемственной связи с русской музыкальной классикой. Непосредственное творческое и личное общение с такими гигантами, как Римский-Корсаков, Чайковский, Бородин, Рубинштейн, Стасов, Рахманинов, Шаляпин, дало ему пищу для многих воспоминаний, которые мы всегда с жадностью слушали. Нет, не слушали, а впитывали! Действительно, его рассказы, например, о Бородине, которого он обожал настолько, что, вспоминая о нем, кажется светился каким-то теплым, внутренним светом, представляли исключительный интерес.

Вспоминается ряд мелких, жизненных фактов. При всей своей кажущейся незначительности, они чрезвычайно характерны для Феликса Михайловича и помогают правильно понять этот интересный и сложный характер. Приведу, например, такой факт. Однажды я без предупреждения пришел к Блуменфельду и застал его в очень плохом настроении. На все мои расспросы, что послужило тому причиной, он отвечал: «Мне уже пора «туда» (то есть на тот свет). Я удвоил усилия и наконец добился более вразумительного ответа. Как выяснилось, ему показалось, будто он забыл оперу «Тристан и Изольда», что означало, что у него на старости лет сильно ослабла память. Я же, будучи уверен в прочности памяти Феликса Михайловича, стал настойчиво просить его поиграть мне «Тристана». После долгих уговоров он наконец согласился и стал играть оперу наизусть, тихо напевая или скандируя слова. Он играл довольно долго, проиграл огромные куски оперы и вдруг — о, ужас! — забыл слова; нет, не музыку, а слова какой-то реплики Изольды, и снова впал в мрачное настроение. Я не выдержал и расхохотался. Очевидно, мой смех был очень искренен, так как он оказал заметное воздействие на настроение моего учителя.

Еще одна очень важная подробность. Феликс Михайлович часто играл одной левой рукой, так как правая у него была повреждена. И вот «Тристана» он тоже играл одной левой рукой. Человеку, не наблюдавшему его в такой ситуации, трудно себе представить, до чего совершенен был у него контакт памяти, слуха и двигательного аппарата. Если Феликс Михайлович помнил музыку, значит он ее слышал и значит пальцы без всяких помех

Иллюстрация

ее играли. И тут уж было не важно пять их или десять. Приспособление происходило почти автоматически.

Меня приводил в восторг его живой интерес ко всему новому: к сочинениям советских и зарубежных композиторов, к Маяковскому, выступавшему в Политехническом музее, к новым идейно-художественным направлениям и концепциям.

Феликс Михайлович трогательно любил природу. Он приходил в восторг от захода солнца, от луны, от какого-нибудь молоденького деревца. Многие мои сверстники помнят характерную картину: Блуменфельд стоит на улице возле лошади (тогда в Москве еще были извозчики), кормит ее сахаром, который у него всегда был в кармане для этой цели, а лицо его выражает полный восторг и умиление.

В заключение моих кратких и разрозненных воспоминаний мне хочется сказать несколько слов о том, как относились ученики к Феликсу Михайловичу. Бывало, редко, но бывало (что же греха таить), что он раздражался из-за невосприимчивости игравшего студента к его замечаниям. В таких случаях у всех у нас буквально замирали сердца от страха. Но от какого страха! Большинство из нас были к тому времени уже вполне взрослыми людьми, пережившими империалистическую и гражданскую войны и отнюдь не страдавшими чрезмерной робостью; мы боялись только одного — как бы волнение не повредило его здоровью. Думаю, что, если кто-либо из наших товарищей осмелился бы резко отреагировать на замечания учителя, ему пришлось бы иметь дело со всеми нами. К счастью, такого ни разу не случилось.

Вспоминаю и такой характерный эпизод, произошедший в начале двадцатых годов. Владимир Горовиц, тогда уже прославившийся на всю страну, концертировал в Одессе. Я, молодой студент, отправился в самую лучшую гостиницу города — «Лондонскую» — и постучал в занимаемый им номер, решив познакомиться со знаменитым музыкантом. Читатель может себе представить выражение лица Горовица, когда он увидел на пороге совершенно неизвестную личность, облаченную в довольно фантастический наряд: на мне были шинель кавалерийского образца и глубоко штатская, потрепанная кепка.

Но я поспешил произнести магические слова «Феликс Михайлович». И тут в суровом взоре хозяина произошла мгновенная и пора-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Иллюстрация

Содержание