зительная перемена. Узнав, что я ученик Блуменфельда, Горовиц сразу предложил мне зайти, присесть, поинтересовался, не хотел ли бы я попить чаю и т. д. и т. п. Короче говоря, с этого момента он уже не отпускал меня до самого своего отъезда из Одессы.

Вспоминаю также замечательного в своем роде пианиста С. Барера, обладавшего феноменальными техническими данными. Барер очень много и с большим успехом концертировал по всей стране, но неизменно наставал момент, когда он чувствовал непреодолимую потребность побывать у Феликса Михайловича и поиграть ему. Подобно великому Антею, который в бою обновлял свои силы, прикасаясь к матери-земле, Бареру было необходимо, чтобы Феликс Михайлович время от времени послушал его, поругал, если надо, и дал бы должную оценку его игре. После этого он с новыми силами отправлялся в очередное концертное турне.

...В моей комнате, в непосредственной близости от рабочего места, висит фотография Феликса Михайловича. До конца своих дней я не забуду моего учителя, замечательного человека, во многом определившего мою судьбу.

Р. Хавкина-Трахтер

О МОЕМ УЧИТЕЛЕ

Прошло уже более сорока лет со дня смерти крупнейшего музыканта — педагога, пианиста, ансамблиста, композитора Феликса Михайловича Блуменфельда. Мне хочется поделиться своими воспоминаниями о моем Учителе. Время подтвердило, что педагогическая деятельность Блуменфельда стала основой крупной фортепианной школы, из которой вышли многие замечательные музыканты, распространив свое влияние на ряд других школ. Самым любимым учеником, последователем и продолжателем его идей был Генрих Густавович Нейгауз, воспитавший в свою очередь на крепком фундаменте педагогики Феликса Михайловича плеяду превосходных музыкантов.

Хочется с благодарностью склонить голову перед памятью учителя, человека с красивой, благородной душой, глубоко принципиального и бескорыстного, человека большой душевной чистоты и редкой цельности. Его чудесные личные качества — обаяние, непосредственность, беспристрастность в суждениях и оценках людей, трогательное отношение к своим ученикам — доставляли безмерную радость в общении с ним. Выдающийся передовой педагог, крупнейший художник, он переплавлял наши души, приобщал нас к Высокому искусству. Он прививал нам страстную любовь к музыке, высокую требовательность к себе, внушал высокое чувство ответственности за исполнение, вне. зависимости от того, где оно происходит: в домашней обстановке .или на эстраде.

Само течение педагогического процесса вызывало у нас невероятный интерес, и мы часами просиживали в классе, слушая друг друга и учитывая малейшие указания учителя. Феликс Михайлович говорил: «Прослушанный урок — это наполовину взятый».

В его работе с учениками не ощущалось «штампов». Многие его советы по преодолению пианистических трудностей были субъективны, потому что он адресовал их не вообще ученикам, а индивидуальности каждого из них. Таким же образом он подходил и к преодолению технических трудностей. Прежде чем перейти к некоторым из педагогических указаний Блуменфельда, данным лично мне, хочется вспомнить его пристальное отеческое внимание к моим первым шагам в музыкальном искусстве.

В сентябрьское утро 1916 года я поднималась по лестнице большого дома на Офицерской улице в Петербурге. Я шла к прославленному профессору, у которого непременно хотела учиться. Не помню, как миновала череду ступеней, как позвонила, кто мне открыл. Помню только статного, красивого человека с лучистыми глазами, вышедшего, немного прихрамывая, мне навстречу из боковой двери. Назвав себя, я услышала: «Вчера мне о вас говорил Александр Константинович Глазунов,

_________

Настоящая статья — фрагмент работы, готовящемся к печати в одном из сборников «Вопросы музыкально-исполнительского искусства», выходящих в издательстве «Музыка».

я был предупрежден, что вы придете, — входите» ¹.

Феликс Михайлович меня ласково принял, ободрил, дал отдышаться, расспросил, где, когда и с кем я занималась, и пригласил к роялю. Ему захотелось прослушать произведение не из экзаменационной программы. Я сыграла первую часть Сонаты ор. 21 Бетховена. Мне казалось, да меня так и учили, что главное в музыке — это техника: быстрота, блеск, виртуозность. Я никогда ничего не слышала о звуке, о его качестве, о кантилене, фразе. И ничего не было удивительного в том, что, когда я окончила эту часть сонаты, как мне казалось, технически блестяще сыгранную, Феликс Михайлович сказал: «Как скучно». Оно и понятно: с его позиций формальное исполнение, каким бы технически совершенным оно ни было, выглядело всегда «скучным», «неинтересным», «однообразным», «бескрасочным». Существовало еще много других эпитетов, высказываемых в таких случаях ученикам. Смысл их сводился к неприятию бессодержательного исполнения.

После этого Феликс Михайлович подошел к шкафу, достал оттуда ноты и, вернувшись к роялю, предложил мне сыграть с ним в четыре руки «Половецкие пляски» Бородина. Он не сделал скидки на незнакомый мне материал, взял настоящий темп и так увлек меня, что я забыла, зачем сюда пришла. Забыла, что я, в сущности, держу экзамен, от которого может быть зависит вся моя дальнейшая жизнь. Я не плохо читала с листа, а тут рядом рука мастера-дирижера. Находясь во власти музыки, я абсолютно не волновалась. Все мои помыслы сводились к тому, чтобы играть вместе, подхватывать то, что слышалось... Я была вознаграждена. Феликс Михайлович принял меня к себе в класс.

Проявив удивительную чуткость, Феликс Михайлович предложил мне заниматься у него дома. Он понимал, что продуктивность моих занятий будет сильно снижена, если первые же уроки будут проходить в конференц-зале, на втором этаже консерватории, где каждый раз собирался весь его класс. Щадя мое самолюбие, он нашел выход. Я ходила в консерваторию на его занятия только слушать.

Блуменфельд берег ученика, как садовник бутон, не пытаясь преждевременно, искусственно его раскрыть. Он никогда не насиловал природу, и жизнь показала, как он был прав: все его ученики нашли применение творческим способностям и сказали свое слово.

Хочется отметить еще одну черту, очень важную для характеристики его педагогической деятельности. Феликс Михайлович никогда не стремился «подать» ученика с его более благополучной стороны. Он воспитывал музыканта и старался восполнить все пробелы его развития. Снова сошлюсь на себя. При отборе материала, на котором профессор вел меня, при составлении индивидуального плана, как сказали бы теперь (а я уверена, что такого плана у него и в помине не было), пьесы бравурного, чисто виртуозного характера были исключены. Он начисто отказался от того, на чем меня воспитывали и что у меня отлично получалось. Ведь он имел дело не с начинающим учеником: я обладала развитой техникой, обширным репертуаром, в котором были произведения крупной формы виртуозного плана, но совершенно отсутствовали сочинения Гайдна и Моцарта, мелкие пьесы лирического характера. Феликс Михайлович дал мне тетради «Ренессанс», включавшие чудесные пьесы старинных композиторов в обработке Л. Годовского. Эти миниатюры, ставшие изумительной школой для меня, требовали и большой техники в широком смысле слова, тонкой филигранной нюансировки, искусной педали, предельного legato с одновременным staccato в подголосках, прозрачного, а местами насыщенного звучания, но с сохранением аромата эпохи.

Сейчас, спустя полвека, когда я накопила свой собственный, проверенный временем педагогический опыт, я особенно ясно понимаю задачи, которые ставил Блуменфельд перед учениками. Только теперь для меня очевидной стала мудрость его занятий, его требований. К сожалению, в последнее время вновь приходится сталкиваться с внешне бравурной игрой, с превращением рояля в ударный, а не поющий инструмент, с полным исчезновением legato, льющейся мелодии. И вот снова готовы быть перевернутыми понятия о сущности исполнения, о значении звука как примата музыки, ее зерна, основы. Исполнители не стремятся слиться с инструментом, а, напротив, словно ведут с ним борьбу.

Вернусь к занятиям в классе Блуменфельда. На его уроках играли произведения всех эпох, стилей и направлений. Многие из тех учеников, которых я слышала,- производили впечатление законченных пианистов. Класс

_________

¹ Звонок Глазунова объяснялся тем, что в год, когда я поступала в Петербургскую консерваторию, Блуменфельд не предполагал принимать кого-либо в свой класс. Вот почему мне пришлось обратиться за помощью к А. К. Глазунову — тогдашнему директору консерватории, человеку доброму, отзывчивому, внимательно относящемуся к молодежи. Прослушав меня, он пообещал позвонить Блуменфельду и выполнил свое обещание.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Р. Хавкина-Трахтер

О МОЕМ УЧИТЕЛЕ

Содержание